— О, всех! всех, мои Иоганус! — отвечала опять Софья Карловна, и василеостровский немец Иоган-Христиан Норк так спокойно глядел
в раскрывавшиеся перед ним темные врата сени смертной, что если бы вы видели его тихо меркнувшие
очи и его посиневшую руку, крепко сжимавшую руку Софьи Карловны, то очень может быть, что вы и сами пожелали бы пред вашим походом
в вечность услыхать не вопль, не вой, не стоны, не многословные уверения за тех, кого вы любили, а только одно это слово; одно ваше имя, произнесенное так, как произнесла имя своего мужа Софья Карловна Норк
в ответ на его просьбу о детях.
— Бедные две девочки, как тут приютились у нас на подъезде! — сказал я, представляясь
в виде Язона мутным
очам добродетельнейшей
в мире чухонки Эрнестины Крестьяновны, исправлявшей
в моей одинокой квартире должность кухарки и камердинера и называвшей,
в силу многочисленности лежавших на ней обязанностей, свое единственное лицо собирательным именем: прислуги.
Полно и крепко забилось
в мятежной груди Истомина его русское сердце. Еще чутче становится он к давно минувшему. Не только мысленное
око его не знает преград, его ухо тоже слышит бог весть когда и где раздавшиеся звуки.