Неточные совпадения
Так прошло семь или восемь минут. Маня
все стояла у шкафа, и червячок
все ворочался около ее губок, как
вдруг раздался страшный удар грома и с треском раскатился по небу. Маня слабо вскрикнула, быстро бросила на пол чашку и, забыв всякую застенчивость, сильно схватилась за мою руку.
И вот ее совершеннолетие исполнилось; здесь вы видите, как она только что всплыла; надводный воздух остро режет ее непривычное тело, и в груди ей больно от этого воздуха, а между тем
все, что перед нею открылось, поражает ее;
вдруг все это, что понималось смутно, уясняется;
все начинает ей говорить своим языком, и она…
— Что с вами такое
вдруг сделалось? Какая муха вас укусила? — спросил я, взяв за руку Истомина, на лице которого я уже давно привык читать
все его душевные движения.
— А нет, — говорит. —
Вдруг, как этот наш раздраженный маэстро ушел, мы
все раззевались и пошли.
Перешвыривая ими с необыкновенною легкостью и равнодушием, он прежде всегда делал это очень спокойно, без всяких тревог и раздражений, а с некоторого времени стал
вдруг жаловаться, что они ему надоедают, что ему нет покоя, и даже несколько раз выражал намерение просто-запросто повышвыривать их
всех на улицу.
Снилась мне золотая Украина, ее реки, глубокие и чистые; седые глинистые берега, покрытые бледно-голубою каймою цветущего льна; лица, лица, ненавистно-милые лица, стоившие стольких слез, стольких терзающих скорбей и гнетущего горя, и
вдруг все это тряслось, редело, заменялось темным бором, в котором лохматою ведьмою носилась метель и с диким визгом обсыпала тонкими, иглистыми снежинками лукавую фигуру лешего, а сам леший сидел где-то под сосною и, не обращая ни на что внимания, подковыривал пенькою старый лыковый лапоть.
Мне
все спалось; спалось несколько слабее, но еще слаще, и, ютясь
все крепче в уголок моего дивана, я
вдруг услыхал, как чей-то маленький голос откуда-то из-под шерстяной обивки говорил кому-то такие ласковые речи, что именно, кажется, такие речи только и могут прислышаться во сне.
Я осведомился о Берте Ивановне, о ее муже и даже о Германе Вермане спросил и обо
всех об них получил самые спокойные известия; но спросить о Мане никак не решался. Я
все ждал, что Маня дома, что вот-вот она сама
вдруг покажется в какой-нибудь двери и разом сдунет
все мои подозрения.
Проходило лето; доктор давно говорил Мане, что она совершенно здорова и без всякой для себя опасности может уехать домой. Маня не торопилась. Она отмалчивалась и
все чего-то боялась, но, наконец, в половине сентября
вдруг сама сказала сестре, что она хочет оставить больницу.
Все мы были уверены, что это деяния Истомина, и тщательно скрывали это от Мани. Так это, наконец, и прошло. Маня по-прежнему жила очень тихо и словно ни о чем не заботилась; словно она
все свое совершила и теперь ей
все равно; и
вдруг, так месяца за полтора перед Лондонской всемирной выставкой, она совершенно неожиданно говорит мне...
Лошади сильные, крепкие как львы, вороные и
все покрытые серебряною пылью инея, насевшего на их потную шерсть, стоят тихо, как вкопанные; только седые, заиндевевшие гривы их топорщатся на морозе, и из ноздрей у них вылетают четыре дымные трубы, широко расходящиеся и исчезающие высоко в тихом, морозном воздухе; сани с непомерно высоким передним щитком похожи на адскую колесницу; страшный пес напоминает Цербера: когда он встает, луна бросает на него тень так странно, что у него
вдруг являются три головы: одна смотрит на поле, с которого приехали
все эти странные существа, другая на лошадей, а третья — на тех, кто на нее смотрит.
Воспоминания обрываются при этом дорогом имени, и
вдруг выступает какая-то действительность, но такая смутная, точно едешь в крытом возке по скрипучему первозимку, — и кажется, что едешь, и кажется, что и не едешь, а будто как живешь какой-то сладкой забытой жизнью; и
все жужжит, жужжит по снегу гладкий полоз под ушами, и
все и взад и вперед дергается разом — и память и дорога.
Тяжелый сон опять; сад в доме сумасшедших; душа больна, и над
всем преобладает одно желанье — спрятаться, бежать куда-то, а из кустов ей
все кивает кто-то и говорит ей: «Здравствуй! здравствуй!» Опять жужжат полозья; и
вдруг дребезжит разбитое окно; стук, треск, хаос кругом, и снова Ида.
В интересной, но надоедающей книжке «Последние дни самоубийц» есть рассказ про одну девушку, которая, решившись отравиться с отчаяния от измены покинувшего ее любовника, поднесла уже к губам чашку с ядом, как
вдруг вспомнила, что, грустя и тоскуя, она уже более десяти ночей не ложилась в постель. В это мгновение она почувствовала, что ей страшно хочется спать. Она тщательно спрятала чашку с ядом, легла, выспалась и, встав наутро, с свежею головою записала
все это в свой дневник и затем отравилась.
— Ужасно это, ей-богу, у тебя
все как
вдруг, Фриц, — говорила, слегка морщась, Берта Ивановна.
Ида знала эту доску, знала, что за нею несколько выше скоро выдвинется другая, потом третья, и каждая будет выдвигаться одна после другой, и каждая будет, то целыми тонами, то полутонами светлей нижней, и, наконец, на самом верху, вслед за полосами, подобными прозрачнейшему розовому крепу, на мгновение сверкнет самая странная — белая, словно стальная пружина, только что нагретая в белокалильном пламени, и когда она явится, то
все эти доски
вдруг сдвинутся, как легкие дощечки зеленых жалюзи в окне опочивального покоя, и плотно закроются двери в небо.