Нет, если
я тебя люблю, так ты это знай и помни, и помни, и помни, — говорила она, развеселясь и целуя за каждым словом своего ребенка.
Неточные совпадения
— Слушай! — заговорила страстным шепотом Анна Михайловна. —
Я не могу…
Ты никого не
люби, кроме
меня… потому что
я очень…
я ужасно
люблю тебя.
— Мой милый!
Я буду ждать
тебя… ждать буду, — лепетала Анна Михайловна, страстно целуя его в глаза, щеки и губы. —
Я буду еще больше
любить тебя! — добавила она с истерической дрожью в голосе и, как мокрый вьюн, выскользнула из рук Долинского и пропала в черной темноте ночи.
— Слушай же далее, — продолжала серьезно Дора, —
ты сам
меня любишь, и ее
ты не будешь
любить,
ты не можешь ее
любить, пока
я живу на свете!.. Чего ж
ты молчишь? Разве это сегодня только сделалось! Мы страдаем все трое—хочешь, будем счастливы двое? Ну…
—
Я ведь видела, как
ты хотел целовать мое лицо, — проговорила Дора, поворачивая к себе за плечо Долинского, — ну, вот оно—целуй его:
я люблю тебя.
— А
я люблю тебя еще больше, — досказала Дора. —
Я люблю тебя, как никто не
любит на свете;
я люблю тебя, как сумасшедшая, как бешеная!
—
Ты меня ужасно
любишь?
Ты никого так не
любил, как
меня? — спрашивала она снова, стараясь добиться от него желаемого слова.
—
Я всею душою
люблю тебя, Дора.
—
Я ж
люблю тебя! — успокоивал ее Долинский.
— Что
я тебя больше всего на свете
люблю.
— Прибежал, не вытерпел, — скажет, улыбаясь, Дора. — Бедный
ты мой! Зачем
ты меня так
любишь?
— Ох, какой
ты смешной! — говорила, через силу улыбаясь, Дорушка. — Ну, чего
ты моргаешь? Чего
тебе жаль? Жаль
меня? Ну,
люби меня после смерти!.. да что об этом Плачь, если плачется, а
я счастлива.
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
«Друг мой, — сказал бы я ей, —
я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы ты меня уважала, — вот!» Так ли, так ли я говорю?..
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как
я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!