Неточные совпадения
— Не вижу
я в нем ума. Что
за человек, когда бабы в руках удержать не умеет.
— Да, то-то,
я говорю, надо знать, как говорить правду-то, а не осуждать
за глаза отца родного при чужих людях.
— Ну хорошо. Позовите Марину и поправьтесь тут, а
я сейчас пришлю
за вами сестру Феоктисту; она вас проводит в церковь.
— Мать-игуменья беспокоятся
за вас, — шепнула она девушкам. — Они велели
мне проводить вас домой; вы устали, вас Бог простит; вам отдохнуть нужно.
— Да что ж
за беда.
Я и сама напьюсь с вами.
— Нет, видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее
за колено, начала сестра Феоктиста: —
я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой.
Из себя был какой ведь молодец; всякая бы, то есть всякая, всякая у нас, в городе-то,
за него пошла; ну, а он ко
мне сватался.
— Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется,
за веру мою да
за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а
мне мужа жаль,
я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из моей дурости. — Жарко каково! — проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.
Ну и наказал же
меня господь
за мои
за эти
за глупости!
— Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь
я, молюсь
за него, а все не смолить
мне моего греха.
— Варсонофия-то сама хороша. Вели-ка завтра этой белице
за часами у ранней на поклоны стать. Скажи, что
я приказала без рассуждений.
— Умру, говорит, а правду буду говорить.
Мне, говорит, сработать на себя ничего некогда, пусть казначею
за покупками посылают. На то она, говорит, казначея, на то есть лошади, а
я не кульер какой-нибудь, чтоб летать. Нравная женщина!
— Да. Это всегда так. Стоит
мне пожелать чего-нибудь от мужа, и этого ни
за что не будет.
— Вы сами, monsieur Помада, знаете, что
за Леночку нельзя платить столько, сколько
я платила
за Теодора.
— Ты
за мной хорошо глядела?
— То-то.
Я тебя
за это награждать желаю.
— Полно. Неш
я из корысти какой! А то взаправду хоть и подари:
я себе безрукавочку такую, курточку сошью; подари. Только
я ведь не из-за этого.
Я что умею, тем завсегда готова.
Дело самое пустое: есть такой Чичиков, служит, его
за выслугу лет и повышают чином, а
мне уж черт знает что показалось.
— В награду
за все перенесенные
мною сегодня муки, позвольте, — по-прежнему несколько театрально ответил доктор.
— Женни будет с вами делиться своим журналом. А
я вот буду просить Николая Степановича еще снабжать Женичку книгами из его библиотечки. У него много книг, и он может руководить Женичку, если она захочет заняться одним предметом. Сам
я устарел уж,
за хлопотами да дрязгами поотстал от современной науки, а Николаю Степановичу
за дочку покланяюсь.
— А как же! Он сюда
за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
— Боже, а я-то! Что ж это
я наделала, засидевшись до сих пор? — тревожно проговорила Лиза, хватаясь
за свою шляпку.
—
Я хотел было
за тобою ночью посылать, да так уж… Как таки можно?
—
Я не знаю, вздумалось ли бы
мне пошалить таким образом, а если бы вздумалось, то
я поехала бы.
Мне кажется, — добавила Женни, — что мой отец не придал бы этому никакого серьезного значения, и поэтому
я нимало не охуждала бы себя
за шалость, которую позволила себе Лиза.
— Да боже мой, что же
я такое делаю?
За какие вины
мною все недовольны? Все это
за то, что к Женни на часок проехала без спроса? — произнесла она сквозь душившие ее слезы.
— Не могу выдерживать.
Я и
за обедом едва могла промолчать на все эти задиранья. Господи! укроти ты мое сердце! — сказала Лиза, выйдя из-за чая.
— Рассчитывайте на
меня смело, — говорил Вязмитинов: —
я готов на все
за движение, конечно,
за такое, — добавил он, — которое шло бы легальным путем.
— Терпеть
я тебя не могу
за эту дрянную манеру. Какого ты черта все идеальничаешь?
— Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж ты, брат, сердечкин, и
я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот распяться бы хотел
за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв не принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
А вот почем, друг любезный, потум, что она при тебе сапоги мои целовала, чтобы
я забраковал этого Родиона в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно
за то, что он ей совком голову проломил.
И не только тут
я видел, как она любит этого разбойника, а даже видел
я это и в те минуты, когда она попрекала его, кляла всеми клятвами
за то, что он ее сокрушил и состарил без поры без времени, а тут же сейчас последний платок цирюльнику с шеи сбросила, чтобы тот не шельмовал ее соколу затылок.
А
я тебе повторяю, что все это орудует любовь, да не та любовь, что вы там сочиняете, да основываете на высоких-то нравственных качествах любимого предмета, а это наша, русская, каторжная, зазнобистая любва, та любва, про которую эти адски-мучительные песни поются,
за которую и душатся, и режутся, и не рассуждают по-вашему.
«А впрочем, — опять размышлял Помада, — чего ж у
меня нет? Силы? Есть. Пойду на смерть… Эка штука! Только
за кого?
За что?»
— Батюшка мой! — говорил доктор, взойдя в жилище конторщика, который уже восстал от сна и ожидал разгадки странного появления барышни, — сделайте-ка вы милость, заложите поскорее лошадку да слетайте в город
за дочкою Петра Лукича.
Я вот ей пару строчек у вас черкну. Да выходите-то, батюшка, сейчас: нам нужно у вас барышню поместить. Вы ведь не осердитесь?
— Из-за вздора, из глупости, из-за тебя, из-за чего ты хочешь… Только
я об этом нимало не жалею, — добавила Лиза, подумав.
Канивцов
за Софи, а тот берется
за меня!
Перед ужином
я отошла с Зининым мужем к окну; стоим
за занавеской и болтаем.
—
За ужином
я села между Зиной и ее мужем и ни с кем посторонним не говорила.
— Да что
за идеи-то, ты
мне разъясни?
—
За что же
мне на тебя сердиться, —
я нимало к тебе не изменяюсь.
— Знаете, какую новость
я вам могу сообщить? — спросила она Вязмитинова, когда тот присел
за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза будет.
Вот эти руки кровь пускали из несчастных рук, налегших на собственную жизнь из-за любви,
мне сдается.
— Нет, пусти,
я, а ты танцуй, — возразила Лиза и села
за фортепьяно.
— Как вы поедете? Дорог нет совсем.
Я верхом на своей пристяжной, да и то совсем было и себя и лошадь утопил в зажоре
за вашим садом.
Странно, право, — продолжал он, помолчав, — будто уж
за то, что
я понимаю, как действуют на
меня некоторые внешние условия,
я уж и не могу чувствовать прекрасного.
— Да, считаю, Лизавета Егоровна, и уверен, что это на самом деле.
Я не могу ничего сделать хорошего: сил нет.
Я ведь с детства в каком-то разладе с жизнью. Мать при
мне отца поедом ела
за то, что тот не умел низко кланяться; молодость моя прошла у моего дяди, такого нравственного развратителя, что и нет ему подобного. Еще тогда все мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем… совсем черт знает что вышло. Вся смелость
меня оставила.
—
За идею,
за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну, будет солдат! Что ж делать?
За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление.
Я этого не допускаю. Прежде идея, потом
я, а не
я выше моей идеи. Отсюда
я должен лечь
за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
—
Я так рассказал, — отвечал, сконфузясь, Помада и, спрыгнув с фундамента, исчез
за кустами палисадника.
— Пойдем, Лиза,
я тебя напою шоколатом:
я давно берегу для тебя палочку; у
меня нынче есть отличные сливки, — сказала Женни, и они пошли в ее комнату, между тем как Помада юркнул
за двери и исчез
за ними.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.