Неточные совпадения
— Не вижу
я в нем ума. Что
за человек, когда бабы в руках удержать не умеет.
— Да, то-то,
я говорю, надо знать, как говорить правду-то, а не осуждать
за глаза отца родного при чужих людях.
— Ну хорошо. Позовите Марину и поправьтесь тут, а
я сейчас пришлю
за вами сестру Феоктисту; она вас проводит в церковь.
— Мать-игуменья беспокоятся
за вас, — шепнула она девушкам. — Они велели
мне проводить вас домой; вы устали, вас Бог простит; вам отдохнуть нужно.
— Да что ж
за беда.
Я и сама напьюсь с вами.
— Нет, видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее
за колено, начала сестра Феоктиста: —
я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой.
Из себя был какой ведь молодец; всякая бы, то есть всякая, всякая у нас, в городе-то,
за него пошла; ну, а он ко
мне сватался.
— Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется,
за веру мою да
за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а
мне мужа жаль,
я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из моей дурости. — Жарко каково! — проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.
Ну и наказал же
меня господь
за мои
за эти
за глупости!
— Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь
я, молюсь
за него, а все не смолить
мне моего греха.
— Варсонофия-то сама хороша. Вели-ка завтра этой белице
за часами у ранней на поклоны стать. Скажи, что
я приказала без рассуждений.
— Умру, говорит, а правду буду говорить.
Мне, говорит, сработать на себя ничего некогда, пусть казначею
за покупками посылают. На то она, говорит, казначея, на то есть лошади, а
я не кульер какой-нибудь, чтоб летать. Нравная женщина!
— Да. Это всегда так. Стоит
мне пожелать чего-нибудь от мужа, и этого ни
за что не будет.
— Вы сами, monsieur Помада, знаете, что
за Леночку нельзя платить столько, сколько
я платила
за Теодора.
— Ты
за мной хорошо глядела?
— То-то.
Я тебя
за это награждать желаю.
— Полно. Неш
я из корысти какой! А то взаправду хоть и подари:
я себе безрукавочку такую, курточку сошью; подари. Только
я ведь не из-за этого.
Я что умею, тем завсегда готова.
Дело самое пустое: есть такой Чичиков, служит, его
за выслугу лет и повышают чином, а
мне уж черт знает что показалось.
— В награду
за все перенесенные
мною сегодня муки, позвольте, — по-прежнему несколько театрально ответил доктор.
— Женни будет с вами делиться своим журналом. А
я вот буду просить Николая Степановича еще снабжать Женичку книгами из его библиотечки. У него много книг, и он может руководить Женичку, если она захочет заняться одним предметом. Сам
я устарел уж,
за хлопотами да дрязгами поотстал от современной науки, а Николаю Степановичу
за дочку покланяюсь.
— А как же! Он сюда
за мною должен заехать: ведь искусанные волком не ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам и жизнь, и естественные, и всякие другие науки, — добавил он, глядя на Лизу. — Что и знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
— Боже, а я-то! Что ж это
я наделала, засидевшись до сих пор? — тревожно проговорила Лиза, хватаясь
за свою шляпку.
—
Я хотел было
за тобою ночью посылать, да так уж… Как таки можно?
—
Я не знаю, вздумалось ли бы
мне пошалить таким образом, а если бы вздумалось, то
я поехала бы.
Мне кажется, — добавила Женни, — что мой отец не придал бы этому никакого серьезного значения, и поэтому
я нимало не охуждала бы себя
за шалость, которую позволила себе Лиза.
— Да боже мой, что же
я такое делаю?
За какие вины
мною все недовольны? Все это
за то, что к Женни на часок проехала без спроса? — произнесла она сквозь душившие ее слезы.
— Не могу выдерживать.
Я и
за обедом едва могла промолчать на все эти задиранья. Господи! укроти ты мое сердце! — сказала Лиза, выйдя из-за чая.
— Рассчитывайте на
меня смело, — говорил Вязмитинов: —
я готов на все
за движение, конечно,
за такое, — добавил он, — которое шло бы легальным путем.
— Терпеть
я тебя не могу
за эту дрянную манеру. Какого ты черта все идеальничаешь?
— Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж ты, брат, сердечкин, и
я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот распяться бы хотел
за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв не принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
А вот почем, друг любезный, потум, что она при тебе сапоги мои целовала, чтобы
я забраковал этого Родиона в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно
за то, что он ей совком голову проломил.
И не только тут
я видел, как она любит этого разбойника, а даже видел
я это и в те минуты, когда она попрекала его, кляла всеми клятвами
за то, что он ее сокрушил и состарил без поры без времени, а тут же сейчас последний платок цирюльнику с шеи сбросила, чтобы тот не шельмовал ее соколу затылок.
А
я тебе повторяю, что все это орудует любовь, да не та любовь, что вы там сочиняете, да основываете на высоких-то нравственных качествах любимого предмета, а это наша, русская, каторжная, зазнобистая любва, та любва, про которую эти адски-мучительные песни поются,
за которую и душатся, и режутся, и не рассуждают по-вашему.
«А впрочем, — опять размышлял Помада, — чего ж у
меня нет? Силы? Есть. Пойду на смерть… Эка штука! Только
за кого?
За что?»
— Батюшка мой! — говорил доктор, взойдя в жилище конторщика, который уже восстал от сна и ожидал разгадки странного появления барышни, — сделайте-ка вы милость, заложите поскорее лошадку да слетайте в город
за дочкою Петра Лукича.
Я вот ей пару строчек у вас черкну. Да выходите-то, батюшка, сейчас: нам нужно у вас барышню поместить. Вы ведь не осердитесь?
— Из-за вздора, из глупости, из-за тебя, из-за чего ты хочешь… Только
я об этом нимало не жалею, — добавила Лиза, подумав.
Канивцов
за Софи, а тот берется
за меня!
Перед ужином
я отошла с Зининым мужем к окну; стоим
за занавеской и болтаем.
—
За ужином
я села между Зиной и ее мужем и ни с кем посторонним не говорила.
— Да что
за идеи-то, ты
мне разъясни?
—
За что же
мне на тебя сердиться, —
я нимало к тебе не изменяюсь.
— Знаете, какую новость
я вам могу сообщить? — спросила она Вязмитинова, когда тот присел
за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза будет.
Вот эти руки кровь пускали из несчастных рук, налегших на собственную жизнь из-за любви,
мне сдается.
— Нет, пусти,
я, а ты танцуй, — возразила Лиза и села
за фортепьяно.
— Как вы поедете? Дорог нет совсем.
Я верхом на своей пристяжной, да и то совсем было и себя и лошадь утопил в зажоре
за вашим садом.
Странно, право, — продолжал он, помолчав, — будто уж
за то, что
я понимаю, как действуют на
меня некоторые внешние условия,
я уж и не могу чувствовать прекрасного.
— Да, считаю, Лизавета Егоровна, и уверен, что это на самом деле.
Я не могу ничего сделать хорошего: сил нет.
Я ведь с детства в каком-то разладе с жизнью. Мать при
мне отца поедом ела
за то, что тот не умел низко кланяться; молодость моя прошла у моего дяди, такого нравственного развратителя, что и нет ему подобного. Еще тогда все мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем… совсем черт знает что вышло. Вся смелость
меня оставила.
—
За идею,
за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну, будет солдат! Что ж делать?
За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление.
Я этого не допускаю. Прежде идея, потом
я, а не
я выше моей идеи. Отсюда
я должен лечь
за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
—
Я так рассказал, — отвечал, сконфузясь, Помада и, спрыгнув с фундамента, исчез
за кустами палисадника.
— Пойдем, Лиза,
я тебя напою шоколатом:
я давно берегу для тебя палочку; у
меня нынче есть отличные сливки, — сказала Женни, и они пошли в ее комнату, между тем как Помада юркнул
за двери и исчез
за ними.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.