Они не стремились окреститься во имя какой бы то ни
было теории, а просто, наивно и честно желали добра и горели нетерпением всячески ему содействовать.
Неточные совпадения
Плана у них никакого не
было, о крутых, костоломных поворотах во имя
теорий им вовсе не думалось.
— О да! Всемерно так: все стушуемся, сгладимся и
будем одного поля ягода. Не знаю, Николай Степанович, что на это ответит Гегель, а по-моему, нелепо это, не меньше
теории крайнего национального обособления.
— Да, но у вас
есть же какая-нибудь
теория жизни?
Мне одно понятно, что все эти
теории или вытягивают чувства, или обрубают разум, а я верю, что человечество не
будет счастливо, пока не открыто
будет средство жить по чистому разуму, не подавляя присущего нашей натуре чувства.
Пока мы не
будем считать для себя обязательным участие к каждому человеку, до тех пор все эти гуманные
теории — вздор, ахинея и ложь, только вредящая делу.
— Этого жизнь не может доказать, — толковал Белоярцев вполголоса и с важностью Прорвичу. — Вообще целое это положение
есть глупость и притом глупость, сочиненная во вред нам. Спорьте смело, что если
теория верна, то она оправдается. Что такое
теория? — Ноты. Отчего же не
петь по нотам, если умеешь?
— И всё во имя
теории! Нет, бог с ними, с их умными
теориями, и с их сочувствием. Мы ни в чем от них не нуждаемся и
будем очень рады как можно скорее освободиться от их внимания. Наше дело, — продолжал Петровский, не сводя глаз с Райнера, — добыть нашим бедным хлопкам землю, разделить ее по-братски, — и пусть тогда
будет народная воля.
Те, давно и часто приходившие ему, во время его военной деятельности, мысли, что нет и не может быть никакой военной науки, и поэтому не может быть никакого, так называемого, военного гения, теперь получили для него совершенную очевидность истины. «Какая же могла
быть теория и наука в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены, в котором сила деятелей войны еще менее может быть определена?
Неточные совпадения
На одной
было заглавие: «Философия, в смысле науки»; шесть томов в ряд под названием: «Предуготовительное вступление к
теории мышления в их общности, совокупности, сущности и во применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения общественной производительности».
Тут
была тоже одна собственная теорийка, — так себе
теория, — по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на особенных людей, то
есть на таких людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан, а, напротив, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу-то, сору-то.
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль
была глупее других мыслей и
теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало
быть человек не гениальный.
Он
было попробовал ему излагать систему Фурье и
теорию Дарвина, но Петр Петрович, особенно в последнее время, начал слушать как-то уж слишком саркастически, а в самое последнее время — так даже стал браниться.