Неточные совпадения
Никитушка опять
пошел к тарантасу, разобрал лежавший на козлах пук вожжей и исчез под темным сараем, где пофыркивали отдохнувшие лошадки.
— Да как же, матушка! Раз, что жар, а другое дело, последняя станция до губерни-то. Близко, близко, а ведь сорок верст еще. Спознишься выехать, будет ни два ни полтора. Завтра, вон, люди говорят, Петров день; добрые люди
к вечерням
пойдут; Агнии Николаевне и сустреть вас некогда будет.
А пока у Никитушки
шел этот разговор с Евгенией Петровной, старуха Абрамовна, рассчитавшись с заспанным дворником за самовар, горницу, овес да сено и заткнув за пазуху своего капота замшевый мешочек с деньгами, будила другую девушку, которая не оказывала никакого внимания
к словам старухи и продолжала спать сладким сном молодости. Управившись с собою, Марина Абрамовна завязала узелки и корзиночки, а потом одну за другою вытащила из-под головы спящей обе подушки и понесла их
к тарантасу.
Лиза встала и
пошла к рукомойнику.
Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб
к мужу-то
идти, да только что хотела поставить ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный.
— Что, мол, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули!» — «Как потонул? где?» — «
К городничему, говорит, за реку чего-то
пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: „Обломился, обломился, потонул!“ Побегли — ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх».
Это в трактир-то на станцию ему нельзя было
идти, далеко, да и боязно, встретишь кого из своих, он, мой голубчик, и
пошел мне селяночку-то эту проклятую готовить
к городническому повару, да торопился, на мост-то далеко, он льдом хотел, грех и случился.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто
идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные
к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
— Он-с, — так же тревожно отвечал конторщик. Все встали с своих мест и торопливо
пошли к мосту. Между тем форейтор Костик, проскакав половину моста, заметил господ и, подняв фуражку, кричал...
Дамы
шли тоже так торопливо, что Ольга Сергеевна, несколько раз споткнувшись на подол своего длинного платья, наконец приостановилась и, обратясь
к младшей дочери, сказала...
— Ну, полно, — знаешь: и на Машку бывает промашка. Пойдем-ка
к детям. А дети-то!
Как только кандидат Юстин Помада пришел в состояние, в котором был способен сознать, что в самом деле в жизни бывают неожиданные и довольно странные случаи, он отодвинулся от мокрой сваи и хотел
идти к берегу, но жестокая боль в плече и в боку тотчас же остановила его.
Конторщик скоро
шел по опушке мелкого кустарника и, завидев Петра Лукича, быстро направился
к дороге.
Нарцис поставил на колени девушки решето с перепелами и, простившись,
пошел своей дорогой, а дрожки покатились
к городу, который точно вырос перед Гловацкими, как только они обогнули маленький лесной островочек.
Право, я вот теперь смотритель, и,
слава богу, двадцать пятый год, и пенсийка уж недалеко: всяких людей видал, и всяких терпел, и со всеми сживался, ни одного учителя во всю службу не представил ни
к перемещению, ни
к отставке, а воображаю себе, будь у меня в числе наставников твой брат, непременно должен бы искать случая от него освободиться.
Лиза встала и
пошла к коридору.
— Правда, правда, — подхватил Бахарев. —
Пойдут дуть да раздувать и надуют и себе всякие лихие болести, и другим беспокойство. Ох ты, господи! господи! — произнес он, вставая и направляясь
к дверям своего кабинета, — ты ищешь только покоя, а оне знай истории разводят. И из-за чего, за что девочку разогорчили! — добавил он, входя в кабинет, и так хлопнул дверью, что в зале задрожали стены.
— Я очень рада была бы, Лиза, но как же это?
Идти одним,
к чужому мужчине, на чужой двор.
Сначала, когда Ольга Сергеевна была гораздо моложе и еще питала некоторые надежды хоть раз выйти с достоинством из своего замкнутого положения, Бахареву иногда приходилось долгонько ожидать конца жениных припадков; но раз от раза, по мере того как взбешенный гусар прибегал
к своему оригинальному лечению, оно у него все
шло удачнее.
— Ну, ты сам можешь делать что тебе угодно, а это прошу сделать от меня. А не хочешь, я и сама
пошлю на почту, — добавила она, протягивая руку
к лежащим деньгам.
— Лиза! иди-ка
к себе. Мы перенесем тебя с Юстином Феликсовичем.
Женни брала у Вязмитинова для Лизы Гизо, Маколея, Милля, Шлоссера. Все это она
посылала к Лизе и только дивилась, как так скоро все это возвращалось с лаконическою надписью карандашом: «читала», «читала» и «читала».
Когда распочалась эта пора пробуждения, ясное дело, что новые люди этой эпохи во всем рвались
к новому режиму, ибо не видали возможности
идти к добру с лестью, ложью, ленью и всякою мерзостью.
Дождется, бывало, Вязмитинов смены уроков,
идет к Евгении Петровне и молча садится против нее по другую сторону рабочего столика.
Женни засмеется, положит работу и
идет с ключами
к заветному шкафику, а за ней в самой почтительной позе
идет Зарницын за получением из собственных рук Женни рюмки травничку и маринованных грибков на чайном блюдце.
—
Пошел,
пошел, баловник, на свое место, — с шутливою строгостью ворчит, входя, Петр Лукич, относясь
к Зарницыну. — Звонок прозвонил, а он тут угощается. Что ты его, Женни, не гоняешь в классы?
Затем
шел старый сосновый лес, густою, черно-синею щеткою покрывавший гору и уходивший по ней под самое небо; а
к этому лесу, кокетливо поворачиваясь то в ту, то в другую сторону, подбегала мелководная речечка, заросшая по загибинам то звонким красноватым тростником, махавшим своими переломленными листочками, то зелено-синим початником.
—
Пойду к Меревой. Мое место у больных, а не у здоровых, — произнес он с комическою важностью на лице и в голосе.
— А нельзя-с; он должен
идти читать свое чистописание будущей графине Бутылкиной.
Пойдем, брат,
пойдем, — настаивал он, взяв за рукав поднявшегося Помаду, —
пойдем, отделаешься скорее, да и
к стороне. В город вместе махнем
к вечеру.
Лиза снова расцеловала отца, и семья с гостями разошлась по своим комнатам. Бахарев
пошел с Гловацким в его кабинет, а Лиза
пошла к Женни.
— Никакого пренебрежения нет: обращаюсь просто, как со всеми. Ты меня извинишь, Женни, я хочу дочитать книгу, чтобы завтра ее с тобой отправить
к Вязмитинову, а то нарочно
посылать придется, — сказала Лиза, укладываясь спать и ставя возле себя стул со свечкой и книгой.
«Да ему уж помочь нельзя», — думала она и
шла к Пелагее заправлять соус, который особенно любил Петр Лукич, всегда возвращающийся мучеником из своей смотрительской камеры.
В субботу говельщицы причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали
к заутрене, уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и
пошли к вечерне.
— Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку.
Пойдем, Варюшка, — отнесся он
к ребенку, и они расстались.
А наша пить станет, сторублевыми платьями со стола пролитое пиво стирает, материнский образок
к стене лицом завернет или совсем вынесет и умрет голодная и холодная, потому что душа ее ни на одну минуту не успокоивается, ни на одну минуту не смиряется, и драматическая борьба-то
идет в ней целый век.
Лиза была в темном марселиновом платье, без кринолина и в домашней длинной меховой шубке с горностаевым воротником и горностаевой опушкой. Этот наряд очень
шел к Лизе.
— Хорошо, Лизавета Егоровна, буду думать, — шутливо ответил доктор и поехал крупной рысью в город, а Лиза с Помадою
пошли к дому.
В залу вошел лакей. Он с замешательством тщательно запер за собою дверь из передней и
пошел на цыпочках
к коридору, но потом вдруг повернул
к Лизе и, остановись, тихо произнес...
— Як вам приехала как
к предводителю… Меня некому защитить от оскорблений… У меня никого нет, и я все должна терпеть… но я
пойду всюду, а не позволю… я
пойду пешком в Петербург, я скажу самому государю…
— Женни! Женни! — кричал снова вернувшийся с крыльца смотритель. —
Пошли кого-нибудь… да и послать-то некого… Ну, сама сходи скорее
к Никону Родивонычу в лавку, возьми вина… разного вина и получше: каркавелло, хересу, кагору бутылочки две и того… полушампанского… Или, черт знает уж, возьми шампанского. Да сыру, сыру, пожалуйста, возьми. Они сыр любят. Возьми швейцарского, а не голландского, хорошего, поноздреватее который бери, да чтобы слезы в ноздрях-то были. С слезой, непременно с слезой.
— В гору
пошел наш отец-дьякон, — заметил, относясь
к Сафьяносу, Саренко.
Лиза встала и
пошла к двери. За нею вышли доктор и Помада.
В одно погожее августовское утро по улицам, прилегающим
к самому Лефортовскому дворцу,
шел наш знакомый доктор Розанов. По медленности, с которою он рассматривал оригинальный фасад старого дворца и читал некоторые надписи на воротах домов, можно бы подумать, что он гуляет от нечего делать или ищет квартиры.
Над дверью деревянного подъезда опять была дощечка с надписью: «Следственный пристав»; в нижний этаж вело особое крылечко, устроенное посредине задней части фасада. Налево был низенький флигелек в три окна, но с двумя крыльцами. По ушатам, стоявшим на этих крыльцах, можно было догадаться, что это кухни. Далее
шел длинный дровяной сарайчик, примкнутый
к соседскому забору, и собачья конура с круглым лазом.
Высокий суровый пастор, высокий, гибкий швейцарец и среди их маленький карапузик встали из лодки и пешком
пошли к дому швицкого ландсмана.
Арапов сказал Барилочке, что они сейчас заходили
к нему и
послали за ним «черта», и тотчас же завязал разговор с Ярошиньским, стараясь держаться как-то таинственно, и решительно, и ловко.
Ты куды, куды, еж, ползешь?
Ты куды, куды, собачий сын,
идешь?
Я
иду,
иду на барский двор,
К Акулини Степановне,
К Лизавети Богдановне.
По справедливости, этот сан гораздо более
шел к Ариадне Романовне, чем
к маркизе, он более
шел бы даже
к Серафиме Романовне, но они его не получили.
— Всем бы вот, всем благодарю моего господа, да вот эта страсть мучит все. Просто, не поверите, покоя себе даже во сне не могу найти. Все мне кажется, как эта гулька
к сердцу будто
идет. Я вот теперь уж бальзам такой достала, — дорогой бальзам, сейчас покажу вам.
Доктор присел было
к ним и заговорил с хозяйской сестрой: не
пошло дело.