Неточные совпадения
— Таким
людям нечего больше делать, как ссориться да мириться. Ничего, так и
проживут, то ругаясь, то целуясь, да добрых
людей потешая.
— Этой науки, кажется, не ты одна не знаешь. По-моему,
жить надо как живется; меньше говорить, да больше делать, и еще больше думать; не быть эгоисткой, не выкраивать из всего только одно свое положение, не обращая внимания на обрезки, да, главное дело, не лгать ни себе, ни
людям. Первое дело не лгать.
Людям ложь вредна, а себе еще вреднее. Станешь лгать себе, так всех обманешь и сама обманешься.
— Это скверно, — заметил старик. — Чудаки, право!
люди не злые, особенно Егор Николаевич, а
живут бог знает как. Надо бы Агнесе Николаевне это умненечко шепнуть: она направит все иначе, — а пока Христос с тобой — иди с богом спать, Женюшка.
— Что высокий! Об нем никто не говорит, о высоком-то. А ты мне покажи пример такой на
человеке развитом, из среднего класса, из того, что вот считают бьющеюся, живою-то
жилою русского общества. Покажи
человека размышляющего. Одного
человека такого покажи мне в таком положении.
Когда
люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь
живет совет и любовь, а когда эти
люди знакомились с самими хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но как бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь
люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый
человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет
жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Кружок своих близких
людей она тоже понимала. Зарницын ей представлялся добрым, простодушным парнем, с которым можно легко
жить в добрых отношениях, но она его находила немножко фразером, немножко лгуном, немножко
человеком смешным и до крайности флюгерным. Он ей ни разу не приснился ночью, и она никогда не подумала, какое впечатление он произвел бы на нее, сидя с нею tête-а-tête [Наедине (франц.).] за ее утренним чаем.
— А может быть, только
люди слишком неспособны
жить умнее?
— Я вам сказал: моя теория —
жить независимо от теорий, только не ходить по ногам
людям.
Отлично чувствуешь себя в эту пору в деревне, хотя и
живешь, зная, что за ворота двора ступить некуда. Природа облагает
человека зажорами и, по народному выражению, не река уже топит, а лужа.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был
человек другого сорта. Он
жил в одной просторной комнате с самым странным убранством, которое всячески давало посетителю чувствовать, что квартирант вчера приехал, а завтра непременно очень далеко выедет. Даже большой стенной ковер, составлявший одну из непоследних «шикозностей» Зарницына, висел микось-накось, как будто его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче, потому что владелец его скоро вон выедет.
— Нет, мечтания. Я знаю Русь не по-писаному. Она
живет сама по себе, и ничего вы с нею не поделаете. Если что делать еще, так надо ладом делать, а не на грудцы лезть. Никто с вами не пойдет, и что вы мне ни говорите, у вас у самих-то нет
людей.
Зачем
люди не умеют
жить иначе?
— Я
живу один с
человеком, часто усылаю его куда-нибудь, а сам сижу постоянно за работою в этой комнате, так должен был позаботиться о некоторых ее удобствах.
Сусанна росла недовольною Коринной у одной своей тетки, а Вениамин, обличавший в своем характере некоторую весьма раннюю нетерпимость, получал от родительницы каждое первое число по двадцати рублей и
жил с некоторыми военными
людьми в одном казенном заведении. Он оттуда каким-то образом умел приходить на университетские лекции, но к матери являлся только раз в месяц. Да, впрочем, и сама мать стеснялась его посещениями.
— Да как же не верить-то-с? Шестой десяток с нею
живу, как не верить? Жена не верит, а сам я,
люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
Маркиза и феи, слушая ее, только дивились, как можно было столько лет
прожить с таким
человеком, как Розанов.
Ольга Александровна тоже стала этому удивляться, и дома опять началась старая песня, затевавшаяся по поводу тяжелых стульев-«убоищ» и оканчивавшаяся тем, как добрые
люди «женам все доставляют, а есть и подлецы, которые…» Выходило обыкновенно, что все подлецы всегда
живут именно так, как
живет Розанов.
— Слушайте, Бахарева, что я написала, — сказала она, вставши, и прочла вслух следующее: «Мы
живем самостоятельною жизнью и, к великому скандалу всех маменек и папенек, набираем себе знакомых порядочных
людей. Мы знаем, что их немного, но мы надеемся сформировать настоящее общество. Мы войдем в сношения с Красиным, который
живет в Петербурге и о котором вы знаете: он даст нам письма. Метя на вас только как на порядочного
человека, мы предлагаем быть у нас в Богородицком, с того угла в доме Шуркина». Хорошо?
— Отчего же? — возразила Бертольди. — Надо всегда
жить так, чтобы не было секретов. Если вы считаете его дурным
человеком, так говорите в глаза, а не интригуйте.
Я не виноват, что в такие дни
живу, когда
люди ум теряют.
Полинька ни за что не хотела возвращаться к дяде, не хотела
жить одна или с незнакомыми
людьми и возвращалась под крылышко Варвары Алексеевны, у которой
жила она до переезда в Сокольники.
Полинька получила бумагу, разрешавшую ей
жить где угодно и ограждавшую ее личность от всяких притязаний
человека, который владел правом называться ее мужем.
— Иная, батюшка, и при отце с матерью
живет, да ведет себя так, что за стыд головушка гинет, а другая и сама по себе, да чиста и перед
людьми и перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.
Другие из
людей дела вовсе не имели никаких определенных средств и
жили непонятным образом, паразитами на счет имущих, а имущие тоже были не бог весть как сильны и притом же вели дела свои в последней степени безалаберно.
— Смешно, — сказала, вставая, Лиза. — Розанова принимать опасно; Райнера опасно пустить
жить, а принимать можно;
людей, которые
живут у Райнера, тоже нельзя пустить
жить с нами, тогда как на них рассчитывали при устройстве этого жилья, а какого-то Грабилина, у которого, только деньги заняли, надо пускать, чтобы комнаты не гуляли! Какое же это социальное общежительство!
— Хоть посмотрю, как добрые
люди на свете
живут.
— Это… распутные
люди так
живут.
— Где ты
живешь? ну где? где? Этак разве девушки добрые
живут? Ты со вставанья с голой шеей пройдешь, а на тебя двадцать
человек смотреть будут.
— А вы отшельницей
живете, скрываетесь. Мы с Женни сейчас же отыскали друг друга, а вы!.. Целые годы в одном городе, и не дать о себе ни слуху ни духу. Делают так добрые
люди?
Китаец был
человек весьма молодой и любознательный: он
прожил около двух лет в Европе, объяснялся немного по-английски, много видел и теперь возвращался домой через Россию.
Вы вводите теперь равенство, заставляя нас обтирать башмаки друг другу, и сортируете
людей, искавших возможности
жить с нами, строже и придирчивее, чем каждый сделавшийся губернским аристократом.
Агата осталась в Петербурге. С помощью денег, полученных ею в запечатанном конверте через
человека, который встретил се на улице и скрылся прежде, чем она успела сломать печать, бедная девушка наняла себе уютную каморочку у бабушки-голландки и
жила, совершенно пропав для всего света.
— Оттого, что если полиция идет, так уж она знает, куда идет, и, наконец, вместе
жить и чужим
людям никому не запрещено.
— Мне давно надоело
жить, — начал он после долгой паузы. — Я пустой
человек… ничего не умел, не понимал, не нашел у
людей ничего. Да я… моя мать была полька… А вы… Я недавно слышал, что вы в инсуррекции… Не верил… Думал, зачем вам в восстание? Да… Ну, а вот и правда… вот вы смеялись над национальностями, а пришли умирать за них.
— Секретаря себе из студентов хочу взять в думу. Пятьсот рублей своих дам, пятьсот соберу, да чтобы
человек был. Возьми жалованье и
живи честно.
Неточные совпадения
Кто
жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского,
живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный
человек: // Так исправляется наш век!
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу, народ
живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду
людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум,
живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в
человеке не уверен: сегодня
жив, а завтра и бог весть.