Неточные совпадения
Веселый звон колоколов, розовое вечернее небо, свежий воздух, пропитанный ароматом цветов, окружающих каждую келью, и эти черные фигуры, то согбенные и закутанные в черные покрывала, то молодые и стройные, с миловидными личиками и потупленными глазами:
все это было ново
для наших героинь, и
все это располагало их к задумчивости и молчанию.
Даже столярный ученик, пятнадцатилетний мальчик Епифанька, отряженный
для услуг Помаде, ненавидел его от
всего сердца и повиновался только из страха, что неравно наедет лекарь и оттаскает его, Епифаньку, за виски.
— Где? Напрасно не сидел
для вас
всю ночь.
— А теперь вон еще новая школа заходит, и, попомните мое слово, что скоро она скажет и вам, Алексей Павлович, и вам, Николай Степанович, да даже, чего доброго, и доктору, что
все вы люди отсталые,
для дела не годитесь.
— Это сегодня, а то мы
все вдвоем с Женни сидели, и еще чаще она одна. Я, напротив, боюсь, что она у меня заскучает, журнал
для нее выписал. Мои-то книги, думаю, ей не по вкусу придутся.
— Да, оне читают, а мне это не нравится. Мы в институте доставали разные русские журналы и
все читали, а здесь ничего нет. Вы какой журнал выписали
для Женни?
— Оставьте ее, она не понимает, — с многозначительной гримасой простонала Ольга Сергеевна, — она не понимает, что убивает родителей. Штуку отлила: исчезла ночью при сторонних людях. Это
все ничего
для нее не значит, — оставьте ее.
Женни брала у Вязмитинова
для Лизы Гизо, Маколея, Милля, Шлоссера.
Все это она посылала к Лизе и только дивилась, как так скоро
все это возвращалось с лаконическою надписью карандашом: «читала», «читала» и «читала».
— Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении
для Лизаветы Егоровны. Вам теперь прежде
всего нужно тепло да покой, а там увидим, что будет. Только здесь, в нетопленом доме, вам ночевать нельзя.
С приездом Женни здесь
все пошло жить. Ожил и помолодел сам старик, сильнее зацвел старый жасмин, обрезанный и подвязанный молодыми ручками; повеселела кухарка Пелагея, имевшая теперь возможность совещаться о соленьях и вареньях, и повеселели самые стены комнаты, заслышав легкие шаги грациозной Женни и ее тихий, симпатичный голосок, которым она, оставаясь одна, иногда безотчетно пела
для себя: «Когда б он знал, как пламенной душою» или «Ты скоро меня позабудешь, а я не забуду тебя».
Женни, точно, была рукодельница и штопала отцовские носки с бульшим удовольствием, чем исправникова дочь вязала бисерные кошельки и подставки к лампам и подсвечникам. Вообще она стала хозяйкой не
для блезиру, а взялась за дело плотно, без шума, без треска, тихо, но так солидно, что и люди и старик-отец тотчас почувствовали, что в доме есть настоящая хозяйка, которая
все видит и обо
всех помнит.
Она даже знала наизусть целые страницы Шиллера, Гете, Пушкина, Лермонтова и Шекспира, но
все это ей нужно было
для отдыха,
для удовольствия; а главное у нее было дело делать.
Это дело делать у нее сводилось к исполнению женских обязанностей дома
для того, чтобы
всем в доме было как можно легче, отраднее и лучше.
Кроме того, иногда самым неожиданным образом заходили такие жаркие и такие бесконечные споры, что Петр Лукич прекращал их, поднимаясь со свечою в руке и провозглашая: «любезные мои гости! жалея ваше бесценное
для вас здоровье, никак не смею вас более удерживать», — и
все расходились.
Тут
все имело только свое значение. Было много веры друг в друга, много простоты и снисходительности, которых не было у отцов, занимавших соответственные социальные амплуа, и нет у детей, занимающих амплуа даже гораздо выгоднейшие
для водворения простоты и правды житейских отношений.
«Нет, — решила она, — это случайность; она
все такая же и любит меня…» «А странно, — размышляла Женни далее — разве можно забыть человека
для книги?
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она
для него дороже
всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «
Все другое на втором плане», — думала Женни.
Дивно оно
для нас тем более, что
все ее видали в последнее время в Москве, Сумах, Петербурге, Белеве и Одессе, но никто, даже сам Островский, катаясь по темному Царству, не заприметил Оли Тихониной и не срисовал ее в свой бесценный, мастерской альбом.
Иголка
все щелкала и щелкала в руках Женни, когда она, размышляя о докторе, решала, что ей более
всего жаль его, что такого человека воскресить и приподнять
для более трезвой жизни было бы отличной целью
для женщины.
Софи тосковала донельзя; гусары выступили, и в деревне шла жизнь, невыносимая
для женщин, подобных этой барышне, безучастной ко
всему, кроме болтовни и шума.
Ныли они обо
всем: о предстоящих родах Зины, о грубости Егора Николаевича, об отсутствии женихов
для Сони, о тоске деревенской жизни и об ехидстве прислуги, за которою никак не усмотришь.
Она не знала о нем ничего дурного, но во
всех его движениях, в его сосредоточенности и сдержанности
для нее было что-то неприятное.
— Когда человек… когда человеку… одно существо начинает заменять
весь мир, в его голове и сердце нет места
для этого мира.
Тяжелая, неблагодарная, беспокойная и многоответственная служба поглощала
все время пристава. Она не дозволяла ему даже налюбоваться семьею,
для которой он был и слугой и кормильцем. Даже, возвратись домой, он не имел свободного времени.
Все корпел он над своими запутанными и перепутанными следственными делами.
Утеснители швейцарской свободы не знают пределов своей дерзости. Ко
всем оскорблениям, принесенным ими на нашу родину, они придумали еще новое. Они покрывают нас бесчестием и требуют выдачи нашего незапятнанного штандарта. В ту минуту, как я пишу к тебе, союзник, пастор Фриц уезжает в Берн, чтобы отклонить врагов республики от унизительного
для нас требования; но если он не успеет в своем предприятии до полудня, то нам, как и другим нашим союзникам, остается умереть, отстаивая наши штандарты.
Домик Райнера, как и
все почти швейцарские домики, был построен в два этажа и местился у самого подножия высокой горы, на небольшом зеленом уступе, выходившем плоскою косою в один из неглубоких заливцев Фирвальдштетского озера. Нижний этаж, сложенный из серого камня, был занят службами, и тут же было помещение
для скота; во втором этаже, обшитом вычурною тесовою резьбою, были жилые комнаты, и наверху мостился еще небольшой мезонин в два окна, обнесенный узорчатою галереею.
Райнеру видится его дед, стоящий у столба над выкопанной могилой. «Смотри, там Рютли», — говорит он ребенку, заслоняя с одной стороны его детские глаза. «Я не люблю много слов. Пусть Вильгельм будет похож сам на себя», — звучит ему отцовский голос. «Что я сделаю, чтоб походить самому на себя? — спрашивает сонный юноша. — Они сделали уже
все, что им нужно было сделать
для этих гор».
И тут-то ему вспомнились опоэтизированные рассказы о русской общине, о прирожденных наклонностях русского народа к социализму; припомнились русские люди, которые заявили свою решительность, и люди, приезжавшие из России с рассказами о своей решительности и об удобстве настоящей поры
для коренного социального переворота, к которому общество созрело, а народ готов искони и
все ждет только опытных вождей и смелых застрельщиков.
—
Для меня, право, это
все ново.
Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо
всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice, [Улица Сен-Сюльпис (франц.).] № б,
для передачи Ярошиньскому.
Розанов решительно говорил, что надо
все бросить и не возиться, что никаких элементов
для революции нет.
Однако, несмотря на то, что маркиза была персона не видная и что у нее шнырял в голове очень беспокойный заяц, были в Москве люди, которые очень долго этого вовсе не замечали. По уставу, царицею углекислых фей непременно должна быть девица, и притом настоящая, совершенно непорочная девица, но
для маркизы, даже в этом случае, было сделано исключение: в описываемую нами эпоху она была их царицею. Феи оперлись на то, что маркизе совершенно безопасно можно было вверить огонь, и вручили ей
все знаки старшинства.
Пусть приют
для младенцев будет, только при этих-то порядках это
все грех один.
— Вздор! Нет, покорно вас благодарю. Когда гибнет дело, так хорошо начатое, так это не вздор. По крайней мере
для меня это не вздор. Я положительно уверен, что это какой-нибудь негодяй нарочно подстраивает. Помилуйте, — продолжал он, вставая, — сегодня еще перед утром зашел, как нарочно, и
все три были здоровехоньки, а теперь вдруг приходит и говорит: «пуздыхалы воны».
Дальнейшая судьба этого сочинения достоверно не известна. Но если в это время у сторожа никто не купил табаку полфунта разом, то вряд ли сочинение Соловейчика сохранится
для потомка, который задумает вполне изобразить своим современникам
все многоразличные чудеса нашего достославного времени.
«Где же ум был? — спрашивал он себя, шагая по комнате. — Бросил одну прорву, попал в другую, и
все это даже не жалко, а только смешно и
для моих лет непростительно глупо. Вон диссертация валяется… а дома Варинька…»
Лобачевский с Розановым лечили Пармена Семеновича
для его утехи, а сами
для своей потехи
все втроем травили друг друга. Пармен Семенович в это время вообще глумился над медициной. В это время его супруга нашла магнетизера.
Визит этот был сделан в тех соображениях, что нехорошо быть знакомой с дочерью и не знать семейства. За окончанием
всего этого маркиза снова делалась дамой, чтущей законы света, и спешила обставить свои зады сообразно
всем требованиям этих законов. Первого же шага она не боялась, во-первых, по своей доброте и взбалмошности, а во-вторых, и потому, что считала себя достаточно высоко поставленною
для того, чтобы не подвергнуться обвинениям в искательстве.
Как
все небесное прекрасней,
Мы уж привыкли отличать,
Так сладострастье сладострастней
В раю мы вправе ожидать,
И Магомет, пророк и гений,
Недаром эту мысль развил,
Для лучших рая наслаждений
Туда он гурий насадил.
Розанов во
все глаза смотрел на петербуржца, а Бертольди во
все глаза смотрела на доктора и с сияющим лицом набивала
для Красина папироски.
Пока мы не будем считать
для себя обязательным участие к каждому человеку, до тех пор
все эти гуманные теории — вздор, ахинея и ложь, только вредящая делу.
В этих ночных беседах ни она, ни он никогда не говорили о своем будущем, но незаметно
для них самих самым тщательным образом рассказали друг другу свое прошедшее. Перед Розановым
все более и более раскрывалась нежная душа Полиньки, а в Полиньке укреплялось сожаление к доктору.
Он не забыл только того, что произошло у него дома, но
все последующее
для него исчезало в каком-то диком чаду.
— А тогда? Я и без того готов сделать
для нее
все, что могу.
Все это обделалось в три или четыре дня, и Розанов мог бы свободно возвращаться
для окончательного расчета с Москвою, но он медлил.
— Это
для вас
все равно, maman. Я у вас жить решительно не могу: вы меня лишаете общества, которое меня интересует, вы меня грозили посадить в смирительный дом, ну, сажайте. Я с вами не ссорюсь, но жить с вами не могу.
Абрамовна вышла из его комнаты с белым салатником, в котором растаял
весь лед, приготовленный
для компрессов. Возвращаясь с новым льдом через гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не нужен. Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи, приютившихся в теплых уголках мягкого плюшевого дивана.
— Оставь это, батюшка, мне. Я хочу вместо матери сама
все приготовить
для Геши, и ты не вправе мне в этом препятствовать.
Заспавшаяся Лиза ничего не могла сообразить в одно мгновение. Она закрыла рукою глаза и, открыв их снова, случайно прежде
всего прочла на лежащей у самовара карточке: «В С.-Петербурге, по Караванной улице, № 7, гостиница
для приезжающих с нумерами „Италия“.»
В самом нижнем, так сказать, в подземном этаже дома шли огромные подвалы, разветвлявшиеся под
всем строением и представлявшие собою огромные удобства
для всяких хозяйственных сбережений и
для изучения неэкономности построек минувшего периода в архитектурном отношении.