Неточные совпадения
—
Да, нахожу. Нахожу,
что все эти нападки неуместны, непрактичны, просто сказать, глупы. Семью нужно переделать, так и училища переделаются. А то,
что институты! У нас
что ни семья, то ад, дрянь, болото. В институтах воспитывают плохо, а в семьях еще несравненно хуже. Так
что ж тут институты? Институты необходимое зло прошлого века и больше ничего. Иди-ка, дружочек, умойся: самовар несут.
— Ну
да. Признавать законность воли одного над стремлениями других!
Что ж это, не деспотизм разве?
— Хорошо, молюсь
да работаю,
что ж мне. Конечно, иной раз…
— Не бил, а так вот пилил бы.
Да ведь тебе
что ж это. Тебе это ничего. Ты будешь пешкою у мужа, и тебе это все равно будет, — будешь очень счастлива.
—
Да зачем же это, сестра? На
что ж твои деньги? Разве я сам не могу выписать для дочери?
—
Да к
чему ж ты их всех путаешь?
—
Да,
да, Юстин Феликсович,
чего ж это вы нас боитесь-то?
—
Да какая
ж драма?
Что ж, вы на сцене изобразите, как он жену бил, как та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла? Как же это ставить на сцену!
Да и борьбы-то нравственной здесь не представите, потому
что все грубо, коротко. Все не борется, а… решается. В таком быту народа у него нет своей драмы,
да и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драмы.
—
Что ж тут думать: не минует, бедняжка, красной шапки
да ранца.
—
Да, я сама думаю так.
Что ж: спыток — не убыток.
— Все так, все так, — сказал он, наконец, после двухчасового спора, в котором никто не принимал участия, кроме его, Бычкова и Арапова, — только шкода людей,
да и нима людей.
Что ж эта газета, этиих мыслйй еще никто в России не понимает.
—
Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть жена и дети,
да ведь едут же.
— Надо держать крепче тех, которые меньше знают. У вас есть Арапов, рыжий, этот Пархоменко и капитан,
Да Райнер, — помилуйте,
чего ж вам? А
что эти Белоярцев и Завулонов?
— Или адресные билеты, — зачинал другой. —
Что это за билеты? Склыка одна
да беспокойство. Нет, это не так надо устроить! Это можно устроить в два слова по целой России, а не то
что здесь
да в Питере, только склыка одна. Деньги нужны — зачем не брать, только с
чего ж бы и нас не спросить.
— Как? Одно слово: взял
да и пустил. Теперь, к примеру скажем, я. Я небольшой человек, кто как разумеет, может и совсем человек маленький, а я центральный человек. У нас теперь по низовью рыбацкие артели: несколько сот артель одна, так
что ж мне.
«Все это как-то… нелепо очень… А впрочем, — приходило ему опять в голову, —
что ж такое? Тот такой человек,
что его не оплетешь, а как знать,
чего не знаешь. По началу конец точно виден, ну
да и иначе бывает».
— По ком?.. Ах
да! Это-то я слышал как-то.
Что ж, действительно прекрасное дело.
— Ну
да, я это понимаю; только
что ж — эта панихида будет по самом мирном и честном гражданине.
— Сходка?
Да? Отвечайте же: сходка у них,
да?
Что ж вы, онемели,
что ли?
«Ну
что ж, — думал он, — ну я здесь, а они там;
что ж тут прочного и хорошего. Конечно, все это лучше,
чем быть вместе и жить черт знает как, а все же и так мало проку. Все другом пустота какая-то… несносная пустота. Ничего, таки решительно ничего впереди, кроме труда, труда и труда из-за одного насущного хлеба. Ребенок?..
Да бог его знает,
что и из него выйдет при такой обстановке», — думал доктор, засыпая.
—
Да это
что ж… А вот Бертольди.
— Еще бы?
да он наш.
Что ж вы так рассуждаете о Белоярцеве?
—
Да maman хотела меня отправить в смирительный дом,
что ж! Я ожидаю: отправляйте.
— Где, сударыня, устать: всего верст десять прошла,
да часа три по колени в грязи простояла. С
чего ж тут устать? дождичек божий, а косточки молодые, — помыл — хорошо.
—
Да что это вы говорите, — вмешалась Бертольди. — Какое же дело кому-нибудь верить или не верить. На приобретение ребенка была ваша воля,
что ж, вам за это деньги платить,
что ли? Это, наконец, смешно! Ну, отдайте его в воспитательный дом. Удивительное требование: я рожу ребенка и в награду за это должна получать право на чужой труд.
—
Что ж тут обсуждать: общее собрание наличных членов,
да вот и все…
—
Да кто лечит? Сулима наш прописывает. Вот сейчас перед вашим приходом чуть с ним не подралась: рецепт прописал,
да смотрю, свои осматки с ног скидает, а его новые сапожки надевает. Вам, говорит, пока вы больны, выходить некуда. А он молчит. Ну
что же это такое: последние сапожонки, и то у живого еще с ног волокут! Ведь это
ж аспиды, а не люди.
—
Да вот же всё эти,
что опивали
да объедали его, а теперь тащат, кто за
что схватится. Ну, вот видите, не правду
ж я говорила: последний халат — вот он, — один только и есть, ему самому, станет обмогаться, не во
что будет одеться, а этот глотик уж и тащит без меня. — «Он, говорит, сам обещал», перекривляла Афимья. —
Да кто вам, нищебродам, не пообещает! Выпросите. А вот он обещал, а я не даю: вот тебе и весь сказ.
—
Да не в том, а
что ж это: все это до голой подробности, как в курсе акушерства, рассказывается…
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… //
Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако
ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту
ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.