Неточные совпадения
Люди только удивлялись и успокоивали себя тем,
что все это
не к добру,
что бог, наверное, этак «манит» Дукача, чтобы он больше возвеличался, а потом его и «стукнет», да уж так стукнет,
что на всю околицу слышно будет.
Прежде всего он призвал
к себе жившего у него бездомного племянника по имени Агапа и объявил ему, чтобы он теперь уже
не дул губу на дядино наследство, потому
что теперь уже бог послал
к его «худоби» настоящего наследника, а потом приказал этому Агапу, чтобы он сейчас же снарядился в новый чепан и шапку и готовился, чуть забрезжит заря, идти с посылом до заезжего судейского паныча и до молодой поповны — звать их в кумовья.
И его действительно чуть
не побили,
к чему, как он заметил, особенное стремление имел какой-то чужой человек, о котором Керасенку вдруг ни с того ни с сего вздумалось,
что это
не кто иной, как тот самый рогачевский дворянин, который подарил его жене склянку с чертом и из-за которого у них с женою перед самою свадьбою было объяснение, окончившееся условием, чтобы об этом человеке больше уже
не разговаривать.
Не успел осторожно шагавший казак Керасенко отворить хлев, где горестно завывала недовольная причиняемым ей беспокойством свинья, как на него из непроглядной темноты упало что-то широкое да мягкое, точно возовая дерюга, и в ту же минуту казака что-то стукнуло в загорбок, так
что он упал на землю и насилу выпростался. Удостоверившись,
что свинья цела и лежит на своем месте, Керасенко припер ее покрепче и пошел
к хате досыпать ночь.
Ничего больше
не оставалось делать: Керасенко убедился,
что в его звании под бок
к Христе подкатился кто-то другой, и он пошел будить соседей.
Долго или коротко это шло, пока очумевший Керасенко успел добудиться и собрать
к своему дому десятка два казаков и добровольно последовавших за мужьями любопытных казачек, — а Керасивна оставалась в своем положении и все уверяла всех,
что со всеми с ними мара, а
что ее муж с нею дома, лежит у нее на руке, и в доказательство
не раз заставляла всех слушать, как она его целует.
«А сто чертей… и правда,
что же это я никак
не могу припомнить: кому я сделал какое-нибудь добро?» — подумал непривычный
к возражениям Дукач и, чтобы
не слышать продолжения этого неприятного для него разговора, сказал...
Дукач все это понимал и, вероятно, немало об этом думал, потому
что он
не для удовольствия же пролез через страшные сугробы
к тянувшейся за селом гребле и сидел там в сумраке метели долго, долго — очевидно, с большим нетерпением поджидая чего-то там, где ничего нельзя было рассмотреть.
«
Что за лихо такое», — подумал Дукач и, перекрестясь, осторожно подошел
к тому,
что он принимал за зайца, но
что никогда зайцем
не было, а было просто-напросто смушковая шапка, которая торчала из снега.
Едва их немножечко поосвободили от замета, как они тронулись и повезли застывших кумовьев и ребенка на хутор. Дукачиха
не знала,
что ей делать: грустить ли о несчастии мужа или более радоваться о спасении ребенка. Взяв мальчика на руки и поднеся его
к огню, она увидала на нем крест и тотчас радостно заплакала, а потом подняла его
к иконе и с горячим восторгом, глубоко растроганным голосом сказала...
На этом пока и покончилось крестное дело, и наступала долгая и мрачная пора похоронная. Агап так и
не пришел в себя: его густым столбом дроби расстрелянная голова почернела прежде,
чем ее успели обмыть, и
к вечеру наступившего дня он отдал богу свою многострадавшую душу. Этим же вечером три казака, вооруженные длинными палками, отвели старого Дукача в город и сдали его там начальству, которое поместило его как убийцу в острог.
Сама соперница ее, пекарша Поднебесная, — и та,
не хотя губить своей души, говорила,
что слышала, будто один раз этот паныч, подойдя
к Керасивне купить паляницу, получил от нее такой ответ...
Молодой народ это ему дозволял, и Охрим услаждал добрые души медом, орехами и евангельскою беседою и скоро так их
к этому приохотил,
что ни одна девица и ни один парень
не хотели и идти на вечерницы в другое место.
К нему
не ходили на суд только потому,
что он никого
не судил, а научиться у него желали все, «ожидавшие воскресения».
Это положило начало недружеству со стороны перегудинского попа
к о. Савве, а тут произошел другой вредный случай; умер перегудинский прихожанин, богатый казак Оселедец, и, умирая, хотел завещать «копу рублей на велыкий дзвин», то есть на покупку большого колокола, но вдруг, поговорив перед самою смертью с отцом Саввою, круто отменил свое намерение и ничего
не назначил на велыкий дзвин, а призвал трех хороших хозяев и объявил,
что отдает им эту копу грошей с завещанием употребить их на ту «божу потребу, яку скаже пан-отец Савва».
Это таки и была правда: старая Керасивна, давно оставившая все свои слабости, хоть и жила честно и богобоязненно, но
к исповеди
не ходила. Нy и возродились опять толки,
что она ведьма и
что, может быть, и вправду пан-отец Савва хорош «за ее помогой».
Добрый отец Савва сейчас же на своей лошадке послал в Перегуды за своим порицателем — тамошним священником, и одного опасался,
что тот закобенится и
не приедет; но опасение это было напрасно: перегудинский поп приехал, вошел
к умирающей и оставался с нею долго, долго; а потом вышел из хаты на крылечко, заложил дароносицу за пазуху и ну заливаться самым непристойным смехом. Так смеется, так смеется,
что и унять его нельзя, и люди смотрят на него и понять
не могут:
к чему это статочно.
— Вот я прямо от вас еду
к благочинному и везу ему такую весть, що на весь мир христианский будет срам велыкий, и тогда вы побачите, що и пип ваш —
не пип и
не христианин, и дитки ваши
не христиане, а кого он из вас венчав — те все равно
что не венчаны, и те, которых схоронил, — умерли яко псы, без отпущения, и мучатся там в пекле, и будут вик мучиться, и нихто их оттуда выратувать
не может.
— Да, над тобою: я тебе все в жизни испортила, потому
что хотя ты и Писанию научен и в попы поставлен, а ни
к чему ты
к этому
не годишься, потому
что ты сам до сих пор нехрещеный чело-вик.
И сгромоздили такую комбинацию,
что все это от Николы и
что теперь надо как можно лучше «подсилить» перед богом святого Савку и идти самим до архиерея. Отбили церковь, зажгли перед святцами все свечи, сколько было в ящике, и послали вслед за благочинным шесть добрых казаков
к архиерею просить, чтобы он отца Савву и думать
не смел от них трогать, «а то-де мы без сего пана-отца никого слухать
не хочем и пойдем до иной веры, хоть если
не до катылицкой, то до турецькой, а только без Саввы
не останемся».
Керасивна умерла, подтвердив в своем порыве покаяния всем то,
что мы знаем, и выборные казаки пошли
к архиерею и всю ночь всё думали о том,
что они сделают, если архиерей их
не послушает и возьмет у них попа Савву?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. //
К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение
к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, //
К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался
к ней,
к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Бывало, он еще в постеле: //
К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, //
К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»