«Это черт знает что! — думал Форов. — Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие? Нет ли на нем лат? Да не на всем же на нем латы? Или…
не известили ли они, бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего доброго: от этой дряни всего можно ожидать».
Неточные совпадения
Глафира Васильевна знала все эти «большие и совершенно непредвиденные обстоятельства», о которых так коротко
извещал ее муж, и знала даже и то, что он еще вовсе
не свалил их с шеи и что ему
не уехать из Петербурга без ее помощи.
На этот раз Благочестивый Устин предостерегал «желающую выехать», чтоб она
не выезжала, пока пройдет опасность, о которой Благочестивый Устин обещался заблаговременно
известить, а в другом… в другом он философствовал о браке и отвечал на выставленный Висленевым вопрос о том, как смотрят на брак в высших мирах.
Простой план
известь мужа и овладеть его состоянием был известен, кроме ее самой, одному Горданову, но Горданов недаром додумывался в Москве до того, что это
не весь план, а
не более как только намек на то, чего желает и к чему стремится Глафира.
Глафира
извещала ее, что ее муж Жозеф, давно страдая какими-то непонятными душевными недугами, наконец совсем сошел в Париже с ума, и что она, Глафира,
не желая оставить его в таком положении на чужбине, привезла его с собою в Россию.
Глафира еще спала, когда ей был доставлен чрез курьера конверт; Грегуар
извещал сестру, что он уже виделся с генералом, который может оказать ей защиту против хищников, опутавших ее мужа, и советовал ей,
не теряя времени, тотчас ехать к его превосходительству.
—
Не знаю, что выйдет, но надеюсь, и ты будь покоен. Жди, я тебя
извещу.
— А чем же мне себя представлять?
Не начать же мне на шестом десятке лет врать или сплетничать? Вы разве
не видите, что мою старуху это
извело совсем?
— Да, когда я сказал ей, что вы меня зовете и что
не лучше ли позвать вас к ней, она отвечала: «пожалуй», — и вслед за тем Форов рассказал, что Лариса приехала вечером, выбрала себе эту гадкую гостиницу сама, прислала за ним полового и просила его немедленно же, сегодня вечером,
известить о ее приезде брата или Горданова.
— Прекрасно; теперь прошу вас
не делать ни малейшего шага к каким-нибудь сближениям с Гордановым — это вас погубит. Поверьте, что я
не ревнив и это во мне говорит
не ревность, а желание вам добра. На вас падает подозрение, что вы хотели
извести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за Горданова… Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение. Далее, я останусь здесь на вашей половине…
Ропшин скорыми шагами вышел за двери, и через минуту послышался топот отъезжавших лошадей, а девушка подала Синтяниной записочку, набросанную карандашом, в которой распорядительный Генрих
извещал ее, что сейчас же посылает десять верховых с фонарями искать Ларису Платоновну по всем направлениям, и потому просит генеральшу
не беспокоиться и подождать утра.
В этом письме Евангел, с своим духовно-поэтическим юмором, путавшимся в тяжелых фразах семинарского построения,
извещал, что «Господу Богу, наказующу и благодеющу, угодно было, чтобы дела, запутанные человеческим бесстыдием и злобой, повершились судом, необозначенным в уложениях, в коих за безверие взыскивается, но самый завет Божеский
не соблюдается».
Напрасно, Наталья Александровна, напрасно вы думаете, что я ограничусь одним письмом, — вот вам и другое. Чрезвычайно приятно писать к особам, с которыми есть сочувствие, их так мало, так мало, что и десть бумаги
не изведешь в год.
Неточные совпадения
—
Не понимаете вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. — Да и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него
не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке
извел! И слава богу, что помирает! Убытку меньше!
Зачем же все эти тетрадки, на которые
изведешь пропасть бумаги, времени и чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще
не все кончено?
— Да, батюшка, Аркадий Павлыч, — продолжал неугомонный бурмистр, — как же вы это? Сокрушаете вы меня совсем, батюшка;
известить меня
не изволили о вашем приезде-то. Где же вы ночку-то проведете? Ведь тут нечистота, сор…
— Конечно,
не плохо, что Плеве ухлопали, — бормотал он. — А все-таки это значит
изводить бактерий, как блох, по одной штучке. Говорят — профессура в политику тянется, а? Покойник Сеченов очень верно сказал о Вирхове: «Хороший ученый — плохой политик». Вирхов это оправдал: дрянь-политику делал.
— По закону мы обязаны
известить полицию, так как все может быть, а больная оставила имущество. Но мы, извините, справились, установили, что вы законный супруг, то будто бы все в порядке. Однако для твердости вам следовало бы подарить помощнику пристава рублей пятьдесят… Чтобы
не беспокоили, они это любят. И притом — напуганы, — время ненадежное…