Неточные совпадения
Но чем же живет она, что
занимает ее и что дает ей эту неодолимую силу души, крепость тела и спокойную ясность полусокрытого взора? Как и чем она произвела и производит укрощение своего строптивого мужа, который по отношению к ней, по-видимому,
не смеет помыслить о каком-либо деспотическом притязании?
Такой ложемент из трех комнат с передней и ванной, и с особым ходом из особых сеней
занял и Павел Николаевич Горданов. С него спросили за это десять рублей в сутки, — он
не поторговался и взял помещение. Эта щедрость сразу дала Горданову вес и приобрела ему почтение хозяина и слуг.
Эта «сила нервов» поражала и
занимала скорбную головой девицу, и она проводила время в упражнениях над своею нервною системой,
не замечая, что делали в это время другие, следуя гордановской теории; и вдруг пред ней открылась ужасная картина неслыханнейших злодеяний.
— Право, право так! Ты
не знаешь, как она меня иногда
занимает? Ты знаешь, есть люди, которые
не любят конфет и ананасов, а любят изюм и пряники; есть люди, которые любят купить какую-нибудь испорченную, старую штучку и исправить ее, приспособить…
Это ее
занимало постоянно, и она, оставаясь сама с собою,
не могла отрешиться от этой мысли.
— Нет, я был у нее; ее дома нет. Я заходил к ней, чтобы
занять пять целковых для своего поручителя, да
не нашел ее и отдал ему с шеи золотой крест, который мне Торочка в остроге повесила. Вы ей
не говорите, а то обидится.
— Вы мелочный человек: вас
занимает процесс спора, а
не искомое; но все равно-с. Извольте, ну нет у нее ребенка, так у нее есть вот собака Драдедам, а этот Драдедам пользуется ее вниманием, которого он почему-нибудь заслуживает.
Лучшее помещение, которое
занимала в скромном отеле Глафира Васильевна Бодростина, в этом отношении было самое худшее, потому что оно выходило на улицу, и огромные окна ее невысокого бельэтажа нимало
не защищали ее от раннего уличного шума и треска. Поэтому Бодростина просыпалась очень рано, почти одновременно с небогатым населением небогатого квартала; Висленев, комната которого была гораздо выше над землей, имел больше покоя и мог спать дольше. Но о нем речь впереди.
Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем
не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры; но как у Иосафа Платоновича
не было ни того, ни другого, то он
не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу с следующим поездом, как желало его влюбленное сердце, он должен был еще завести с Глафирой Васильевной переписку о
займе трехсот гульденов.
— Я свободен-с, свободен-с, и нечего вам больше мне об этом говорить, — опять ответил Висленев, и снова продолжал вертеться, рассказывая Грегуару, в каких он был затруднительных обстоятельствах, как его
заел в России женский вопрос, который он сам поддерживал, и как он от этого ужасного вопроса гиб и страдал, и совершенно погиб бы, если б его
не спасла Глафира Васильевна, самому ему неведомо какими путями.
Этот оживленный и оригинальный разговор
занимал все общество во время закуски и продолжался за обедом, и его, вероятно, еще стало бы надолго, если бы во время обеда
не произошло одного нового, весьма странного обстоятельства.
Кто эта женщина, очевидно страшно докучавшая собой Горданову? — это так
заняло Лару, что она
не положила никакого заключения о том, насколько вероятно объяснение Горданова. Предъявив вечером письмо, как удивительную вещь, Глафире, Лариса прямо потребовала ее мнения: кого бы мог касаться гордановский намек. У Лары достало духа выразить свое подозрение,
не касается ли это Синтяниной.
— Ох, да
не говори же этого, бога ради! — воскликнул Жозеф, — все это я сам отлично знаю, но
не могу я
занимать крупными кушами…
Горданов смеялся над этими записками, называл Жозефа в глаза Калхасом, но деньги все-таки давал, в размере десяти процентов с выпрашиваемой суммы, ввиду чего Жозеф должен был сильно возвышать цифру своих требований, так как, чтобы получить сто рублей, надо было просить тысячу. Но расписок опытный и хитрый Жозеф уже
не давал и
не употреблял слов ни «
заем», ни «отдача», а просто держался формулы: «если любишь, то пришли».
— Вы говорите как дитя. Мне жаль вас; я
не желаю, чтобы это случилось с вами. Лара! Ты когда-то хотела ехать ко мне в деревню: я живу очень тесно и, зная твою привычку к этому удобному домику, я
не хотел лишать тебя необходимого комфорта; я
не принял тогда твоей жертвы, но нынче я тебя прошу: поедем в деревню! Теперь лето; я себя устрою кое-как в чуланчике, а ты
займешь комнату, а тем временем кончится постройка, и к зиме ты будешь помещена совсем удобно.
Лару это
заняло, и она с любопытством слушала, как Горданов доказывал ей, что если никто из родных
не вмешается в брак, то кому же какое дело протестовать. Он привел ей в пример несколько дам, благополучно вышедших замуж от живых мужей, и Лара согласилась, что это хорошее средство для поправления фальшивых положений в глазах света, «
не карающего преступлений, но требующего для них тайны». А через неделю Лара взяла деньги, назначавшиеся на выкуп ее дома, и в один день собралась за границу.
Это чрезвычайно
занимало и священника, и генеральшу, но ответа на это ниоткуда
не слышалось.
О плане этом никто
не высказал никакого мнения, да едва ли о нем
не все тотчас же и позабыли. Что же касается до генеральши, то она даже совсем
не обращала внимания на эту перемолвку. Ее
занимал другой вопрос: где же Лариса? Она глядела на все стороны и видела всех: даже, к немалому своему удивлению, открыла в одном угле Ворошилова, который сидел, утупив свои золотые очки в какой-то кипсек, но Лары между гостями
не было. Это смутило Синтянину, и она подумала...
— Ну, уж сделайте ваше одолжение, — перебил майор, — никогда
не пробуйте надо мною двух штук:
не совращайте меня в христианскую веру, потому что я через это против нее больше ожесточаюсь, и
не уговаривайте меня вина
не пить, потому что я после таких увещаний должен вдвое пить, — это уж у меня такое правило. И притом же мне теперь совсем
не до того: пить или
не пить, и жить или
не жить. Меня теперь
занимают дела гораздо более серьезные: я приехал сюда «по пенсионскому вопросу».
— Ну, вот подите ж? Да что и делать:
не на что за лекарством послать, ни мариландской папироски выкурить. А у Ропшина просить тяжеле, чем
занять у Форова.
Неточные совпадения
Но чаще
занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен, кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот, кто их
не знал, // Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой
не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке
не вверял.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но всех в гостиной
занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей //
Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум //
Не улыбнется томный ум, //
Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе
не встретишь, свет пустой.
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад //
Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Это
займет, впрочем,
не много времени и места, потому что
не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко,
заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто
не лезет на ум и который
не в силах войти ни во что.