Неточные совпадения
Матери очень многих девиц, поставленных гораздо лучше, чем дочь доктора Гриневича, и гораздо положительнее
ее обеспеченных, не пренебрегли бы таким женихом, как Висленев, а Сашеньке Гриневич партия с Висленевым, по всеобщему приговору, была просто клад, за который эта девушка должна была держаться крепче.
Это многих возмутило и показалось капризом со стороны Саши, но Иосаф Платонович сам сознался
матери, что он писал в стихах ужасный вздор, который, однако, отразился вредно на его учебных занятиях в классе, и что он даже очень благодарен Саше за то, что
она вернула его к настоящему делу.
Мать Александры Ивановны, в свою очередь, пробовала допрашивать дочь, за что
она порой недовольна на Висленева, но Саша обыкновенно кротко отвечала...
— И что, Alexandrine? — спросила
ее мать, положив на колени свое шитье и вскинув на лоб черепаховые очки.
Девушка опустилась коленами на скамейку, стоявшую у ног
матери, и, взяв
ее руки, поцеловала их.
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой, что он женился на Флоре единственно для того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за
нею и за
ее матерью право на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
Пелены, занавесы, орари и воздухи приходской церкви — все это было сделано их руками, и приходское духовенство считало Флору и
ее мать ревностнейшими прихожанками.
Густой, черный вуаль Флоры, никогда не открывавшийся на улице и часто спущенный даже в темном углу церкви, был поднят, когда
она стояла посреди храма у изголовья гроба своей
матери.
Благодарит и отвечает, что
она замуж не хочет, что
ей весело с отцом и с
матерью.
Саша в обыкновенном, спокойном, житейском разговоре с отцом и с
матерью всегда говорила им вы; но когда заходила речь от сердца,
она безнамеренно устраняла это вы и говорила отцу и
матери дружеское ты.
Ее бесчувственность, впрочем, едва ли и потом нуждалась в каких-нибудь подтверждениях, так как вскоре стало известно, что когда
ей однажды, по поручению старой Висленевой, свояк последней, отставной майор Филетер Иванович Форов, прочел вслух письмо, где
мать несчастного Иосафа горько укоряла изменницу и называла
ее «змеею предательницей», то молодая генеральша выслушала все это спокойно и по окончании письма сказала майору...
Отца и
мать своих любила Синтянина, но ведь они же были и превосходные люди, которых не за что было не любить; да и то по отношению к ним у
нее, кажется, был на устах медок, а на сердце ледок.
Она окончила институтский курс семнадцати лет и по выходе из заведения жила с
матерью и братом в Петербурге. Перечитала гибель книг, перевидала массы самых разнообразных лиц и не вошла ни в какие исключительные отношения ни с кем.
По смерти
матери,
она опять было уехала в Петербург к брату, но через месяц стала собираться назад, и с тех пор в течение трех с половиною лет брата не видала.
Другое лицо, которое увидало Ларису в первый же час
ее приезда, была тетка
ее, родная сестра
ее матери, Катерина Астафьевна Форова, имя которой было уже упомянуто.
Отец его некогда истратил чудовищные деньги на ухаживание за его
матерью и еще большие — на выкуп
ее из табора; но, прожив с
нею один год с глазу на глаз в деревне, наскучил
ее однообразными ласками и вывел
ее в особый хуторок, а сам женился на девушке соответственного положения.
Мать Павла Николаевича этого не снесла: как за
нею ни присматривали на хуторе,
она обманула своих приставников, убежала в прежнее обиталище к своему изменнику и пришла как раз во время свадебного пира.
Да; а ты вот молчишь… ты, которой поручала
ее мать, которою покойница, можно сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь; Форов, этот ненавистный человек, который… все-таки
ей по мне приходится дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с которым Лара, бывало, обо всем говорит, и он теперь только и знает, что бородой трясет, да своими широкими рукавицами размахивает; а этот… этот Андрей… ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..
За что и почему, — не знаю, но проклял
ее родной отец, а за ним и
мать.
Спиридонов говорил, что его
мать с отцом жили душа в душу, отец его боготворил жену, но, несмотря на то,
она сохла и хирела.
Ее начинают просить, да ведь как просить: отец с
матерью и со всею мелкотой на колени пред
нею становятся.
Но только вдруг слышит он тупые шаги, как босиком ходят, и видит, идет лекарь, как
мать родила, на плече держит палку от щетки, а на
ней наверху трезубец из хворостинки.
— Вашей
матери? Ах, да, да… я теперь вижу… я вижу: у вас есть с
ней сходство и… еще больше с ним.
— Валентина была моя
мать, и я люблю того, кого
она любила, хотя он не был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.
Очутясь у Синтяниной, которую Бодростина ненавидела тою ненавистью, какою бессердечные женщины ненавидят женщин строгих правил и открытых честных убеждений, Глафира рассыпалась пред
нею в шутливых комплиментах.
Она называла Александру Ивановну «русской матроной» и сожалела, что у
нее нет детей, потому что
она верно бы сделалась
матерью русских Гракхов.
Это Александре Ивановне не понравилось, тем более, что вслед за тем как погас свет, в спаленке послышался тихий шорох и при слабом свете луны, сквозь опущенную штору, было заметно какое-то непокойное движение Веры вдоль стены под портретом
ее матери.
Случай, устроивший странную судьбу мою, быть может, совершенно исключительный, но полоса смятений на Руси еще далеко не прошла:
она, может быть, только едва в начале, и к тому времени, когда эти строки могут попасть в руки молодой русской девушки, готовящейся быть подругой и
матерью, для
нее могут потребоваться иные жертвы, более серьезные и тягостные, чем моя скромная и безвестная жертва: такой девушке я хотела бы сказать два слова, ободряющие и укрепляющие силой моего примера.
Тайны моей не знает никто, кроме моего мужа, но к разгадке
ее несколько приближались
мать Висленева и друг мой Катерина Форова: они решили, что я вышла замуж за Синтянина из-за того, чтобы спасти Висленева!..
«Вот только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит
она меня хоть капельку, или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с
нею все время будем одни… Не все же
она будет тонировать да писать, авось и иное что будет?.. Да что же вправду, ведь женщина же
она и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в
ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты
мать черная немочь с лихорадушкой?»
Она готовилась быть
матерью…
— Ну, а я говорю, что
она не будет ни хорошей женой, ни хорошей
матерью; мне это сердце мое сказало, да и я знаю, что Подозеров сам не станет по-твоему рассуждать. Я видела, как он смотрел на
нее, когда был у тебя в последний раз пред дуэлью.
Выросши на глазах заботливой, но слабой и недальновидной
матери, Лариса выслушала от брата и его друзей самые суровые осуждения старой «бабушкиной морали», которой так или иначе держалось общество до проповедания учений, осмеявших эту старую мораль, и
она охотно осудила эту мораль, но потом еще охотнее осудила и учения, склонявшие
ее к первым осуждениям.
Она была их утешительницей, душеприказчицей, казначеем, лекарем и духовною
матерью:
ей первой бежал солдатик открыть свое горе, заключавшееся в потере штыка, или в иной подобной беде, значения которой не понять тому, кто не носил ранца за плечами, — и Катерина Астафьевна не читала никаких моралей и наставлений, а прямо помогала, как находила возможным.
— Нет будет, будет, если ты не загрубелая тварь, которой не касается человеческое горе, будет, когда ты увидишь, что у этой пары за жизнь пойдет, и вспомнишь, что во всем этом твой вклад есть. Да, твой, твой, — нечего головой мотать, потому что если бы не ты,
она либо братцевым ходом пошла, и тогда нам не было бы до
нее дела; либо
она была бы простая добрая
мать и жена, и создала бы и себе, и людям счастие, а теперь
она что такое?
«Что же в самом деле, — подумала Глафира, — ведь оно совершенно логично, что если сама
мать детей скажет: я не требую содействия моего мужа в содержании ребят, а прошу посадить его за долг мне в тюрьму, то, кажется, и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать
ей в такой справедливости».
— Я хочу вести моего сына тем путем, который даст ведомые результаты, и, как
мать, не позволю делать над ним опытов, — решила
она твердо и неуклонно.
Глафира видела тени обеих фигур
матери и сына, слышала, как человек произнес
ее имя, слышала, как хозяйка потребовала от человека повторения этого имени, и вслед за тем молча встала и вышла куда-то далее, а слегка сконфуженный лакей, выйдя на цыпочках, прошептал, что Григория Васильевича нет дома.
Подойдя к мальчику,
она обняла его и, поцеловав в голову, назвала себя его теткой и спросила о его отце и о
матери; но прежде чем ребенок собрался
ей ответить, из дверей внутренней комнаты вышла сама его
мать.
Зная, что ничем нельзя так расположить в свою пользу любящую
мать, как метким словом о
ее ребенке, Глафира прямо заговорила о заметной с первого взгляда скромности и выдержанности младшего Грегуара.
— Лариса! — сказала
она строго, отбросив книжку, — ты мне не чужая, а своя, я сестра твоей
матери.
— Садитесь, — произнес он в ответ на приветствие гостя и на его вопрос о здоровье, —
Мать, дай нам чаю, — обратился он к жене и сейчас же добавил, — рад-с, весьма рад-с, что вы пришли. Хотел посылать, да послов не нашел. А видеть вас рад, может скоро умру, надо с друзьями проститься. Впрочем, у меня-с друзей нет… кроме
ее, — добавил генерал, кивнув по направлению, куда вышла жена.