— Чего
сатана, а я бы вам стал какие фиэтоны строчить, просто bon Dieu [Господи (франц.).] оборони! Я вот нынче что соорудил. Вот послушайте-ка, — начал он, вытаскивая из кармана переломленную пополам четвертушку бумаги. — Хотите слушать?
Бодростин должен быть весь в руках Казимиры, как Иов в руках
сатаны, понимаешь? весь, совершенно весь.
— Подвожу итог-с и рассуждаю об остатке: в остатке нуль и отпускаться будет нечем у
сатаны. Одни вот-с Его заслуги, вот-с вся и надежда, — заключил он, вздохнув и показав глазами на венчанную тернием голову.
Но подивитесь же, какая с самим с ним произошла глупость: по погребении Катерины Астафьевны, он, не зная как с собой справиться и все-таки супротив самой натуры своей строптствуя, испил до дна тяжелую чашу испытания и, бродя там и сям, очутился ночью на кладбище, влекомый, разумеется, существующею силой самой любви к несуществующему уже субъекту, и здесь он соблаговолил присесть и, надо думать не противу своей воли, просидел целую ночь, припадая и плача (по его словам от того будто, что немножко лишнее на нутро принял), но как бы там ни было, творя сей седален на хвалитех, он получил там сильную простуду и в результате оной перекосило его самого, как и его покойницу Катерину Астафьевну, но только с сообразным отличием, так что его отец Кондратий щелкнул не с правой стороны на левую, а с левой на правую, дабы он, буде вздумает, мог бы еще правою рукой перекреститься, а левою ногой
сатану отбрыкнуть.