Неточные совпадения
И только он сказал себе такое слово,
как государь ему говорит...
— Так
и так, завтра мы с тобою едем на их оружейную кунсткамеру смотреть. Там, — говорит, — такие природы совершенства, что
как посмотришь, то уже больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не годимся.
Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен
и на что смотрит; а тот идет глаза опустивши,
как будто ничего не видит, — только из усов кольца вьет.
— Вот, — говорят, —
какая у нас производительность, —
и подают ружье.
— Ах, ах, ах, — говорит, —
как это так…
как это даже можно так тонко сделать! —
И к Платову по-русски оборачивается
и говорит: — Вот если бы у меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был
и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.
На другой день,
как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему
и говорит...
Насилу государь этот ключик ухватил
и насилу его в щепотке мог удержать, а в другую щепотку блошку взял
и только ключик вставил,
как почувствовал, что она начинает усиками водить, потом ножками стала перебирать, а наконец вдруг прыгнула
и на одном лету прямое дансе
и две верояции в сторону, потом в другую,
и так в три верояции всю кавриль станцевала.
Император Николай Павлович поначалу тоже никакого внимания на блоху не обратил, потому что при восходе его было смятение, но потом один раз стал пересматривать доставшуюся ему от брата шкатулку
и достал из нее табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех,
и в нем нашел стальную блоху, которая уже давно не была заведена
и потому не действовала, а лежала смирно,
как коченелая.
Позвали от Аничкина моста из противной аптеки химика, который на самых мелких весах яды взвешивал,
и ему показали, а тот сейчас взял блоху, положил на язык
и говорит: «Чувствую хлад,
как от крепкого металла». А потом зубом ее слегка помял
и объявил...
—
Как вам угодно, а это не настоящая блоха, а нимфозория,
и она сотворена из металла,
и работа эта не наша, не русская.
Бросились смотреть в дела
и в списки, — но в делах ничего не записано. Стали того, другого спрашивать, — никто ничего не знает. Но, по счастью, донской казак Платов был еще жив
и даже все еще на своей досадной укушетке лежал
и трубку курил. Он
как услыхал, что во дворце такое беспокойство, сейчас с укушетки поднялся, трубку бросил
и явился к государю во всех орденах. Государь говорит...
— Мне, ваше величество, ничего для себя не надо, так
как я пью-ем что хочу
и всем доволен, а я, — говорит, — пришел доложить насчет этой нимфозории, которую отыскали: это, — говорит, — так
и так было,
и вот
как происходило при моих глазах в Англии, —
и тут при ней есть ключик, а у меня есть их же мелкоскоп, в который можно его видеть,
и сим ключом через пузичко эту нимфозорию можно завести,
и она будет скакать в
каком угодно пространстве
и в стороны верояции делать.
Платов взял стальную блоху
и,
как поехал через Тулу на Дон, показал ее тульским оружейникам
и слова государевы им передал, а потом спрашивает...
— Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем
и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а
как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая нация тоже не глупая, а довольно даже хитрая,
и искусство в ней с большим смыслом.
— Ну, нечего делать, пусть, — говорит, — будет по-вашему; я вас не знаю,
какие вы, ну, одначе, делать нечего, — я вам верю, но только смотрите, бриллиант чтобы не подменить
и аглицкой тонкой работы не испортьте, да недолго возитесь, потому что я шибко езжу: двух недель не пройдет,
как я с тихого Дона опять в Петербург поворочу, — тогда мне чтоб непременно было что государю показать.
Иным даже думалось, что мастера набахвалили перед Платовым, а потом
как пообдумались, то
и струсили
и теперь совсем сбежали, унеся с собою
и царскую золотую табакерку,
и бриллиант,
и наделавшую им хлопот аглицкую стальную блоху в футляре.
Туляки, люди умные
и сведущие в металлическом деле, известны также
как первые знатоки в религии.
Их славою в этом отношении полна
и родная земля,
и даже святой Афон: они не только мастера петь с вавилонами, но они знают,
как пишется картина «Вечерний звон», а если кто из них посвятит себя большому служению
и пойдет в монашество, то таковые слывут лучшими монастырскими экономами,
и из них выходят самые способные сборщики.
Всем любопытно, а никто ничего не может узнать, потому что работающие ничего не сказывают
и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди, стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, но три искусника ни на
какой спрос не отпираются,
и даже чем питаются — неизвестно. Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит, — не выскочут ли в перепуге
и не объявится ли тогда, что ими выковано, но ничто не брало этих хитрых мастеров; один раз только Левша высунулся по плечи
и крикнул...
А если
какой казак задремлет, Платов его сам из коляски ногою ткнет,
и еще злее понесутся.
Так они
и в Тулу прикатили, — тоже пролетели сначала сто скачков дальше Московской заставы, а потом казак сдействовал над ямщиком нагайкою в обратную сторону,
и стали у крыльца новых коней запрягать. Платов же из коляски не вышел, а только велел свистовому
как можно скорее привести к себе мастеровых, которым блоху оставил.
Побежал один свистовой, чтобы шли
как можно скорее
и несли ему работу, которою должны были англичан посрамить,
и еще мало этот свистовой отбежал,
как Платов вдогонку за ним раз за разом новых шлет, чтобы
как можно скорее.
Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время
как раз только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, а простые люди из любопытной публики — те
и вовсе не добежали, потому что с непривычки по дороге ноги рассыпали
и повалилися, а потом от страха, чтобы не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.
Свистовые же
как прискочили, сейчас вскрикнули
и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на дубовый засов.
— Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем
и,
как забьем, тогда нашу работу вынесем.
Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли
и так очень скоро поспешали, что даже не вполне
как следует для явления важному лицу оделись, а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не содержалось, а у третьего, у Левши, в зеленом чехле царская шкатулка с аглицкой стальной блохой.
— Напрасно так нас обижаете, — мы от вас,
как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились
и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны, — мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти — он увидит, каковы мы у него люди
и есть ли ему за нас постыждение.
— Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из вас со мною в Петербург поедет,
и я его там допытаюся,
какие есть ваши хитрости.
Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что
как же, мол, вы его от нас так без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать! А Платов им вместо ответа показал кулак — такой страшный, багровый
и весь изрубленный, кое-как сросся —
и, погрозивши, говорит: «Вот вам тугамент!» А казакам говорит...
Казаки, ямщики
и кони — все враз заработало
и умчали Левшу без тугамента, а через день,
как приказал Платов, так его
и подкатили к государеву дворцу
и даже, расскакавшись
как следует, мимо колонн проехали.
Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай Павлович был ужасно
какой замечательный
и памятный — ничего не забывал.
Спрятавши шкатулку, Платов предстал к государю в кабинет
и начал поскорее докладывать,
какие у казаков на тихом Дону междоусобные разговоры.
Платов стал его уверять
и рассказал,
как все дело было,
и как досказал до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович его по плечу хлопнул
и говорит...
Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли золотую табакерку
и бриллиантовый орех, — а в нем блоха лежит,
какая прежде была
и как лежала.
Принцесса стала крутить ключиком,
и блоха сейчас усиками зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует
и ни одной верояции,
как прежде, не выкидывает.
— У меня
и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за
какую надобность надо мною такое повторение?
И велел свистовым, чтобы Левше еще крепче локти назад закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался
и читает молитву «Благого Царя Благая Мати, пречистая
и чистая»,
и дальше,
как надобно. А царедворцы, которые на ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов
и сейчас его из дворца вон погонят, — потому они его терпеть не могли за храбрость.
Как взошел Левша
и поклонился, государь ему сейчас
и говорит...
— Мы, — говорит, — вот
как клали.
И положил блоху под мелкоскоп. — Смотри, — говорит, — сам — ничего не видно.
Положили,
как Левша сказал,
и государь
как только глянул в верхнее стекло, так весь
и просиял — взял Левшу,
какой он был неубранный
и в пыли, неумытый, обнял его
и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным
и сказал...
Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с платовскою кисляркою, затянули ременным поясом
как можно туже, чтобы кишки не тряслись,
и повезли в Лондон. Отсюда с Левшой
и пошли заграничные виды.
Ехали курьер с Левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но
как Левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал
и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли — се тре жули» [Это очень хорошо (от фр. c’est tr s joli)].
Курьер
как привез его в Лондон, так появился кому надо
и отдал шкатулку, а Левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно стало, да
и есть захотелось. Он постучал в дверь
и показал услужающему себе на рот, а тот сейчас его
и свел в пищеприемную комнату.
Сел тут Левша за стол
и сидит, а
как чего-нибудь по-аглицки спросить — не умеет.
Также
и водки их пить не стал, потому что она зеленая — вроде
как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее,
и ждет курьера в прохладе за баклажечкой.
Англичане Левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу
и как ровного себе — за руки. «Камрад, — говорят, — камрад — хороший мастер, — разговаривать с тобой со временем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие».
Англичане еще более стали удивляться
и начали накачивать вином
и Левшу
и курьера
и так целые три дня обходилися, а потом говорят: «Теперь довольно». По симфону воды с ерфиксом приняли
и, совсем освежевши, начали расспрашивать Левшу: где он
и чему учился
и до
каких пор арифметику знает?
— Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения знали, то бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть, а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка,
как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана
и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория
и не прыгает
и дансе не танцует.
— Потому, — отвечает, — что наша русская вера самая правильная,
и как верили наши правотцы, так же точно должны верить
и потомцы.
— У нас, — говорит, — когда человек хочет насчет девушки обстоятельное намерение обнаружить, посылает разговорную женщину,
и как она предлог сделает, тогда вместе в дом идут вежливо
и девушку смотрят не таясь, а при всей родственности.