Неточные совпадения
Англичане это знали
и к приезду государеву выдумали разные хитрости, чтобы его чужестранностью пленить
и от русских отвлечь,
и во многих случаях они этого достигали, особенно в больших собраниях, где Платов не мог по-французски вполне говорить: но он этим мало
и интересовался,
потому что был человек женатый
и все французские разговоры считал за пустяки, которые не стоят воображения.
Государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно,
потому что у него такие в Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю
и говорят...
А англичане же в это самое время тоже не спали,
потому что
и им завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление подстроили, что у Платова всю фантазию отняли.
Англичане попросили, чтобы им серебром отпустили,
потому что в бумажках они толку не знают; а потом сейчас
и другую свою хитрость показали: блоху в дар подали, а футляра на нее не принесли: без футляра же ни ее, ни ключика держать нельзя,
потому что затеряются
и в сору их так
и выбросят.
Этого они не подали,
потому что футляр, говорят, будто казенный, а у них насчет казенного строго, хоть
и для государя — нельзя жертвовать.
Те остались этим очень довольны, а Платов ничего против слов государя произнести не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего не говоря, себе в карман спустил,
потому что «он сюда же, — говорит, — принадлежит, а денег вы
и без того у нас много взяли».
Государь этого не знал до самого приезда в Россию, а уехали они скоро,
потому что у государя от военных дел сделалась меланхолия
и он захотел духовную исповедь иметь в Таганроге у попа Федота [«Поп Федот» не с ветра взят: император Александр Павлович перед своею кончиною в Таганроге исповедовался у священника Алексея Федотова-Чеховского, который после того именовался «духовником его величества»
и любил ставить всем на вид это совершенно случайное обстоятельство.
Дорогой у них с Платовым очень мало приятного разговора было,
потому они совсем разных мыслей сделались: государь так соображал, что англичанам нет равных в искусстве, а Платов доводил, что
и наши на что взглянут — всё могут сделать, но только им полезного ученья нет.
— Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем
и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем,
потому что аглицкая нация тоже не глупая, а довольно даже хитрая,
и искусство в ней с большим смыслом.
Платов не совсем доволен был тем, что туляки так много времени требуют
и притом не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал он их так
и иначе
и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало не уступили,
потому что имели они сразу же такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы
и Платов им поверил, а хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда
и отдать.
— Ну, нечего делать, пусть, — говорит, — будет по-вашему; я вас не знаю, какие вы, ну, одначе, делать нечего, — я вам верю, но только смотрите, бриллиант чтобы не подменить
и аглицкой тонкой работы не испортьте, да недолго возитесь,
потому что я шибко езжу: двух недель не пройдет, как я с тихого Дона опять в Петербург поворочу, — тогда мне чтоб непременно было что государю показать.
Туляк полон церковного благочестия
и великий практик этого дела, а
потому и те три мастера, которые взялись поддержать Платова
и с ним всю Россию, не делали ошибки, направясь не к Москве, а на юг.
Всем любопытно, а никто ничего не может узнать,
потому что работающие ничего не сказывают
и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди, стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, но три искусника ни на какой спрос не отпираются,
и даже чем питаются — неизвестно. Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит, — не выскочут ли в перепуге
и не объявится ли тогда, что ими выковано, но ничто не брало этих хитрых мастеров; один раз только Левша высунулся по плечи
и крикнул...
Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, а простые люди из любопытной публики — те
и вовсе не добежали,
потому что с непривычки по дороге ноги рассыпали
и повалилися, а потом от страха, чтобы не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.
Но крышу сняли, да
и сами сейчас повалилися,
потому что у мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия
и одного раза нельзя было продохнуть.
— Не успеет он вас поглотить,
потому вот пока вы тут говорили, у нас уже
и этот последний гвоздь заколочен. Бегите
и скажите, что сейчас несем.
Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а
потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли
и так очень скоро поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись, а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не содержалось, а у третьего, у Левши, в зеленом чехле царская шкатулка с аглицкой стальной блохой.
Платов боялся к государю на глаза показаться,
потому что Николай Павлович был ужасно какой замечательный
и памятный — ничего не забывал.
И велел свистовым, чтобы Левше еще крепче локти назад закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался
и читает молитву «Благого Царя Благая Мати, пречистая
и чистая»,
и дальше, как надобно. А царедворцы, которые на ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов
и сейчас его из дворца вон погонят, —
потому они его терпеть не могли за храбрость.
— Этак, ваше величество, ничего
и невозможно видеть,
потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.
А больше
и говорить не стал, да
и некогда ему было ни с кем разговаривать,
потому что государь приказал сейчас же эту подкованную нимфозорию уложить
и отослать назад в Англию — вроде подарка, чтобы там поняли, что нам это не удивительно.
И велел государь, чтобы вез блоху особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы
и Левша находился
и чтобы он сам англичанам мог показать работу
и каковые у нас в Туле мастера есть.
Также
и водки их пить не стал,
потому что она зеленая — вроде как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее,
и ждет курьера в прохладе за баклажечкой.
— Мы, — говорит, — к своей родине привержены
и тятенька мой уже старичок, а родительница — старушка
и привыкши в свой приход в церковь ходить, да
и мне тут в одиночестве очень скучно будет,
потому что я еще в холостом звании.
—
Потому, — отвечает, — что наша русская вера самая правильная,
и как верили наши правотцы, так же точно должны верить
и потомцы.
— Это тем
и приятнее,
потому что таким делом если заняться, то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нации не чувствую, то зачем девушек морочить?
Матросы это увидали, остановили их
и доложили капитану, а тот велел их обоих вниз запереть
и дать им рому
и вина
и холодной пищи, чтобы могли
и пить
и есть
и свое пари выдержать, — а горячего студингу с огнем им не подавать,
потому что у них в нутре может спирт загореться.
— Как же, братец, — говорит, — очень коротко с ним знаком, даже за волоса его драл, только не знаю, как ему в таком несчастном разе помочь;
потому что я уже совсем отслужился
и полную пуплекцию получил — теперь меня больше не уважают, — а ты беги скорее к коменданту Скобелеву, он в силах
и тоже в этой части опытный, он что-нибудь сделает.
— Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а тут надо какого-нибудь доктора из духовного звания,
потому что те в этих примерах выросли
и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского доктора Мартын-Сольского.
Но только когда Мартын-Сольский приехал, Левша уже кончался,
потому что у него затылок о парат раскололся,
и он одно только мог внятно выговорить...
Государю так
и не сказали,
и чистка все продолжалась до самой Крымской кампании. В тогдашнее время как стали ружья заряжать, а пули в них
и болтаются,
потому что стволы кирпичом расчищены.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным
и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…»
И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь — копейка; я только
потому, что уважаю ваши редкие качества».
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я
потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий. Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить,
потому что он запанибрата со всеми министрами
и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем
и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой
и дочкой; не решился только, с которой начать, — думаю, прежде с матушки,
потому что, кажется, готова сейчас на все услуги.
—
потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!