Неточные совпадения
На дворе у моих дачных хозяев стояли три домика — все небольшие, деревянные, выкрашенные серенькою краскою
и очень чисто содержанные. В домике, выходившем на улицу, жила сестра бывшего петербургского генерал-губернатора, князя Суворова, — престарелая княгиня Горчакова, а двухэтажный домик, выходивший одною стороною на двор, а другою — в сад, был занят двумя семействами: бельэтаж принадлежал мне, а нижний этаж,
еще до моего приезда, был сдан другим жильцам, имени которых мне не называли, а сказали просто...
В сад вышли три немки: дама высокая, стройная
и довольно
еще красивая, с седыми буклями; дама молодая
и весьма красивая, одного типа
и сильно схожая с первою,
и третья — наша хозяйка, онемеченная эстонка, громко отстаивавшая права моего семейства на пользование садом.
Сама же эта дама держала за руки двух хорошо одетых мальчиков — одного лет пяти
и другого лет трех. Оба они не спали. Значит, кроме этих двух детей, было
еще третье, которое спало. Может быть, это слабое
и больное дитя. Бедная мать так за него беспокоится.
Вставая из-за своего рабочего стола
и подходя к окну, чтобы покурить папироску, я всегда видел двух этих дам, всегда с работою в руках,
и около них двух изящно одетых мальчиков, которых звали «Фридэ»
и «Воля». Мальчики играли
и пели «Anku dranku dri-li-dru, seter faber fiber-fu». Мне это нравилось. Вскоре появился
и третий, только недавно
еще увидавший свет малютка. Его вывозили в хорошую пору дня в крытой колясочке.
Я сообразил, что, вероятно, пеленашка составляет неожиданный сюрприз для гостя, находящегося в каких-нибудь особенных отношениях к матери
и дочери, живущим со мною в соседстве.
И вскоре мои подозрения
еще увеличились.
Когда я возвращался домой при сгустившихся сумерках, меня
еще за воротами дома встретила моя служанка
и в большом волнении рассказала, что приехавший муж молодой немки — «страшный варвар
и ужасно бунтует».
Я
еще подивился. Такие были твердые немецкие дамы, что ни на одно русское слово не отзывались, а тут вдруг низошел на них дар нашего языка,
и они заговорили.
Робость этого первого виденного мною «борца» была замечательная,
и ее нельзя
и не нужно чем-нибудь приукрашивать; да это
и неудобно, потому что на свете
еще живы коллеги отца Федора
и множество частных людей, которые хорошо его знали.
Собак, кошек, крыс
и мышей он боялся
еще более.
Теперь в больших карих глазах у бычка как раз светилось отражение большой, свежеперенесенной
и тяжкой обиды, после которой он только боднул
и еще не совсем успокоился.
Я ее знал, когда она
еще была воспитательницею
и без всяких интриг пользовалась большим весом, но не злоупотребляла этим, а напротив — делала много добра.
Бедный вы, бедный молодой человек,
и еще сто раз более достойны сожаления его несчастные родители!
Я бы не пожалела себя, чтобы спасти жизнь
и счастие этому несчастному молодому человеку“; а маленькая Аврора, которой
еще нет
и шестнадцати лет, но которая хороша, как ангел на Каульбаховской фреске, вся исполнилась гневом
и, насупив свои прямые брови, заметила: „А я бы гораздо больше хотела наказать таких женщин своим примером“.
У вашего претерпевшего юноши здесь теперь есть друзья — не одна я, старуха, а
еще два молодые существа, которые его очень жалеют, —
и когда он будет с нами, они своим чистым участием помогут ему если не забыть, то с достоинством терпеть муки от ран, нанесенных грубыми
и бесчеловечными руками его сердцу».
— Этого, — говорит, — уж
и совсем не трожь, — этот чего
еще ненадежнее.
Скажи, что я тебе говорил,
и послушай, что он
еще тебе скажет.
Она имела полную возможность остаться
и в Петербурге, но свет ей прискучил,
и она предпочла возвратиться под свой отчий кров, где у них
еще была жива бабушка.
Домик, где жила семья баронессы, был небольшой, но прехорошенький, с флигельком в три комнаты, где жила бабушка, которую
и я застал
еще в живых,
и при доме прелестнейший садик. Словом, настоящее жилище честной немецкой образованной семьи.
О баронессе нечего
и говорить: вы
и теперь
еще видите, какая это женщина, — она всем внушает почтение.
Я поселился
и стал жить
еще ближе к ним,
и совсем слился душою с этими женщинами.
Я никогда не желал никому зла. Да; никому,
и потому не желал
и смерти моей мучительнице
и не ожидал, что это случится.
Еще более я считал бы за отвратительную гадость мечтать о свободе, пока эта женщина была жива...
Матушка сокрушалась. Она находила, что я уже два раза бог весь что с собою наделал, а теперь
еще немка. Она не будет почтительна. Но отец
и дядя радовались — только с какой стороны! Они находили, что наши стали все очень верченые, — такие затейницы, что никакого покоя с ними нет,
и притом очень требовательны
и так дорого стоят, что мужу остается для их угождения либо красть, либо взятки брать.
— Ну, поздравляю, молодой отец, поздравляю! Извините, что я вас задержал
и не пустил прямо домой, но это необходимо. Лина
еще слаба, ведь она немножко обсчиталась числом, но зато Фриде — славный мальчик.
Или,
еще вернее, мне не поверят, потому что этому
и нельзя поверить, чтоб я, калужанин, истинно русский человек, борец за право русской народности в здешнем крае, сам себе первенца немца родил!
Любопытный был человек! Жил холостяком, брак считал недостойным
и запоздалым учреждением, остающимся пока
еще только потому, что люди не могут найти, чем бы его заменить; ходил часто без шапки, с толстой дубиной в руке, ел мало, вина не пил
и не курил
и был очень умен.
—
И Фриде с собою возьмем, надо его показать танте
и Авроре: она ведь его
еще не видала.
— Я вам говорю — «неизвестный». Я
и сам не знаю, что я могу сделать, если выйду из терпения. Вы это имейте в виду, если
еще раз захотите мне сделать сюрприз по числам.
У меня явился какой-то дьявольский порыв — схватить потихоньку у них этого Освальда
и швырнуть его в море. Слава богу, что это прошло. Я ходил-ходил, —
и по горе,
и по берегу, а при восходе луны сел на песчаной дюне
и все
еще ничего не мог придумать: как же мне теперь быть, что написать в Москву
и в Калугу,
и как дальше держать себя в своем собственном, некогда мне столь милом семействе, которое теперь как будто взбесилось
и стало самым упрямым
и самым строптивым.
— Вот
и чудесно,
и пойдем вместе. Я не скучаю
и один, но с сердечным, с сочувственным
и благородно мыслящим человеком вдвоем
еще веселей… А вы, верно, узнали все, как это случилось,
и тоже спокойны?
Я жду от них в условленных местах известий об отъезде; по сначала писем нет, а потом извещают, что «
еще не выехали», после — что «на Лину прекрасно действует покой
и воздух»,
еще позже — что, «к удивлению, можно сказать, что врачи в Риге, кажется, ошибались
и что операции вовсе, может быть, не нужно»,
и, наконец, — что «Лина поправляется,
и они переезжают из города на дачу в Екатериненталь».
Андрей Васильевич говорил так же ласково
и мягко или даже
еще мягче,
и теперь он даже одет был во все самое мякенькое.
Но вы знаете, там… у нас это было нельзя, потому что, когда он
еще не был христианином, он был два раза женат, Лина была его третья жена,
и хотя один брак его совсем не был браком, но тем не менее ему жениться на Авроре было невозможно.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.