Неточные совпадения
— Велико ли дело
такому умному человеку,
как был покойный Фадеев, заполонить себе внимание умной женщины!
Проигрывались то между собою, то с приезжими помещиками — людьми
такого же серьезного настроения,
как мы сами, а в антрактах пили да приказных били, увозили да назад привозили купчих и актерок.
Брат двоюродный у него был почти
такой же,
как он, молоденький, розовый юноша, которого все за его юность и девственную свежесть
так и называли «Саша-розан». Особенного описания ни один из этих молодых людей не заслуживает, потому что ни в одном из них ничего замечательного и выдающегося не было.
— Ну да, это прекрасно, что она
так говорит и повинуется, но ведь по лицу, в глазах, без слов девушку можно заметить,
какое у нее выражение.
Офицер извиняется, что он,
как брат, к лицу своей сестры очень привык и за выражением ее глаз не следил,
так что ничего на этот счет определенного сказать не может.
— Нет, — отвечает, — мы об этом не говорили, потому что я спешил исполнить ваше поручение и вернулся один, а его оставил у своих и вот имею честь представить от него рапорт о болезни,
так как он захворал, и мы послали дать знать его отцу и матери.
— Вон
какая девичья немочь. Хорошо-с. Я вас очень благодарю, и
так как теперь мы почти
как родные, то прошу вас — останьтесь, пожалуйста, со мной вдвоем пообедать.
Вдруг это почему-то получило в наших глазах
такое общественное значение, что мы даже распорядились отпировать появление на свет новорожденного и с этою целью заказали своему трактирщику приготовить усиленный запас шипучего, а сами — чтобы не заскучать — сели под вечерний звон «резаться», или,
как тогда говорилось, «трудиться для польз императорского воспитательного дома».
И нынче это производилось точно
так же,
как и всегда: заначалили бдение старшие, ротмистры и штаб-ротмистры с пробивающеюся сединою на висках и усах.
Они сели именно
как раз, когда в городе звонили к вечерне и горожане, низко раскланиваясь друг с другом, тянулись в церкви исповедоваться,
так как описываемое мною событие происходило в пятницу на шестой неделе Великого поста.
— Ай,
как не стыдно! А я этого-то и боялся. Но если уже вы были
так любезны, что меня приняли, то вы на первом шагу нашего знакомства ничем не можете мне сделать
такого истинного удовольствия,
как если освободите себя и останетесь снова,
как было до моего прихода.
— Скажите пожалуйста — это бывает; но у него
такой вид,
как будто он не столько несчастлив в картах,
как несчастлив в любви.
Ждал ли он кого и высматривал или
так просто его беспокоило что-то внутреннее — не могу вам сказать; но он все глядел,
как мерцает огонек в фонаре, которым качал и скрипел ветер, и то откинется в глубь кресла, то точно хочет сорваться и убежать.
—
Как не понимаете? Есть
такой agent psychique. [психический признак (франц.).]
— Я вдов. Счастье,
какого я был удостоен, было
так полно и велико, что не могло быть продолжительно, но я о сю пору счастлив воспоминанием о русской женщине, которая находила себя со мною счастливою.
— Далее, господа, — сказал он, — я не могу положить на стол перед вами ходячей монеты,
так как все, что у меня было в этом виде, от меня уже ушло. Но у меня есть банковые билеты по пятисот и по тысяче рублей. Я буду ставить билеты и для удобства прошу вас на первый раз разменять мне пару
таких билетов.
И мне вспомнилось,
как мы раз, подражая отцу, хотели
так же умыть циферблат на часах в нашей детской и, к ужасу своему, увидали, что изображенный на нем Бука с корзинкою, в которой сидели непослушные дети, вдруг потерял свои очертания и наместо очень храброго лица являл что-то в высшей степени двусмысленное и смешное.
— Ну, в
таком случае, господа, я вас прошу меня извинить: я ничего не хотел говорить и все хотел снести на моем сердце, но когда вы меня честью обязываете вам сказать — что со мною сделалось, я повинуюсь чести и,
как честный человек и дворянин…
— Не
так ищут, не
так! Держите меня, или я кинусь на него и задушу его, если он не будет нас обыскивать
как следует!
Другой офицер разделся, и его обыскали
таким же образом, потом третий, и
так все мы по очереди уже позволили себя осмотреть, и оставался еще не обысканным только один Саша,
как вдруг в ту самую минуту, когда до него дошла очередь, в дверь из коридора раздался стук.
Мы стали его поздравлять, но поздравления наши, разумеется, были не
так живы и веселы,
как полковник вправе был ожидать по тому, что узнал о тронувших его наших сборах, и он это заметил, — он окинул своими желтыми глазами комнату и остановил их на постороннем человеке.
— Фуй, фуй! к чему
такая ваша клятва! — отвечал полковник, — все вы здесь выше всяких подозрений, но если товарищи ваши постановили сделать,
как они все сделали, то то же самое должны сделать и вы. Пусть этот господин вас обыщет при всех — и затем начнется другое дело.
Мы думали, что он хочет его настичь и обличить в краже,
так как Саша, если помните, имел роковое несчастие заходить еще ранее ошибкою в его комнату и, стало быть, становился еще подозрительнее по отношению к пропавшим деньгам (а мы все уже волею-неволею верили в то, что деньги были и пропали).
Мы бросились толпою в маленький номерок, который занимал Саша, и увидали поражающую картину: посреди комнаты, освещенной одною догоравшею свечкой, стоял бледный, испуганный денщик Саши и держал его в своих объятиях, меж тем
как голова Саши лежала у него на плече. Руки его повисли,
как плети, но согнувшиеся в коленах ноги еще делали
такие судорожные движения,
как будто его щекотали и он смеялся.
Комната Августа Матвеича была отворена в коридор точно
так же,
как и все офицерские комнаты, но в ней не было зажженной свечи, и при слабом рассвете там едва можно было отличить щегольской чемодан и другие дорожные вещи. В углу комнаты стояла слегка смятая постель.
— Очень рад, что могу питать к вам те чувства, которые вы сумели внушить мне при
таких ужасных обстоятельствах. Прошу верить моей искренности,
так же
как я верю вашей.
— Да; и мало того, что отказался, но он сам вызвался никому не жаловаться на пропажу и ни перед кем не упоминать об этом проклятом происшествии. Словом, он вел себя
так честно, благородно и деликатно,
как только можно пожелать.
— Не то еще… Я что
такое? Но жена, жена
как узнает!.. Материнское сердце не вынесет.
Это теперь смешно — пожалуй, даже глупо! Да, да; быть может, все это
так. «Что ни время — то и птицы, что ни птицы — то и песни». Я вам никого не аттестую и ничего не критикую, но только я насчет интересности,
как ее женщины чувствуют.
Что это
такое был корнет Саша?
Так себе, ничего или очень мало, — розовый мальчик, дворянчик, белогубый выкормочек в мундире. Ничего у него, никаких пленительных даров, кроме дара молодости и… безоглядного чувства личной чести женщины… И вот подите-ка, что вы скажете: было ли тут перед чем пасть и преклониться? А я вам расскажу,
как пали и преклонялись.
Не это ли были деньги? Почему бы
так не думать при тех смутных обстоятельствах, которые я вам описываю и которые,
как всякое подозрение, становились час от часу бестолковее и способнее распространять на все свою деморализующую подозрительность… Не всякий ли, имеющий руки, имеет и средства взять ими? Открыть вора — вот в чем первая задача; не упустить малейшего подозрительного признака — вот в чем обязанность каждого…
И всё
так… Дворянки, купчихи, поповны, мещанки, горничные и хоровые цыганки — и особенно эти последние,
как профессорины и жрицы трагического стиля в любви, — все лепечут дрожащими устами теплые словца и плачут о нем,
как о лучшем друге,
как о собственном возлюбленном, которого будто последний раз держат и ластят у сердца.
И уж я вам, милостивые государи, доложу, что уж действительно… припадали с этим к господу-то!.. Да ведь с слезами-с, с
каким плачем-с!..
Как велик грех Саши-розана по богословской науке — в этом оплакивавшие его были не знатоки, но уж умоляли «принять его в блаженные селенья»
так неотступно, что я, право, не знаю,
как тут согласить этот душевный вопль с точными положениями оной науки… Я бы в этом запутался.
Есть случаи, где просто лучше плакать, где вопли «прими» и «прости» пристойней рацей, которые иной
как пойдет разводить,
так и договорится до чего-нибудь
такого, чтт либо оскорбляет разум, либо оскорбляет чувство.
А ты вот все можешь, ты призвал, ты изменил зрак и положил «красоту»,
как «неимущую вида» —
так ты же «забудь», «прости» и «презри» все, чем он не оправдал себя перед тобою…
Когда супруг ее был на земле, они однажды принимали у себя
такое лицо, перед которым хозяин хотел показаться в блеске своего значения, а она презирала мужа,
как и всех, или, может быть, немножко более.
Муж ей поклонился на этом. Высокий гость был доброго нрава и иногда любил говорить запросто.
Так и в этот раз он пожелал слушать администратора за чаем, который кушал, получая чашку прямо из рук хозяйки. Хозяин и пошел ему читать,
как он все видел, все знал, все предохранял, предупреждал и устраивал общее благо… Говорил он, говорил и, наконец, ошибся и что-то правду сказал. А «змея» сейчас его здесь и поддержала, и прошипела...
Молоток гробовщика простучал, гроб понесли к выходу; отец вел под локоть эту печальную мать, а глаза ее тихо смотрели куда-то вверх… Она верно знала, где искать сил для
такого горя, и не замечала,
как к ней толпились со всех сторон молодые женщины и девушки и все целовали ее руки,
как у святой…
Ей выходка Саши, верно, должна была представляться совсем не
так,
как плакавшим о нем хоровым цыганкам; и довольно бы ей, кажется, прийти, посмотреть и уйти в себя снова.
Тогда думали, что все грубое и неприкладное к жизни идет из семинарий, и винили их
так же искренно и неосновательно,
как в последовавшую за тем недавнюю эпоху хотели было заставить всех нас судить о вещах с грацией мыслителей из «Бурсы» Помяловского.
— А ну
как это в самом деле
так!
— Нет, — это нехорошо. Полковник скажет:
как же вы слышали
такую мораль и не вступились. Арестовать надо было, кто это говорил.
— Ну да — если нельзя достать,
так тогда, разумеется, нечего… А только, я думаю, все-таки это пока лучше оставить
так… Теперь ведь уж несколько времени прошло, а через год этот поляк ведь дал слово приехать… Я думаю, он свое слово сдержит. А вот вы расскажите мне,
как по-духовному надо думать о снах? Пустяки они или нет?
— То-то вот, — отвечает полковник, — но, однако, и это еще не точно. А вот
как вы отнесете
такой сон. Моя жена — вы знаете — очень молодая женщина, и покойный корнет был ей и родня и друг ее детства, а потому смерть его ее страшно поразила, и она сделалась
как бы суеверна. Притом мы потеряли ребенка, и она перед тем видела сон.
И тут полковник рассказал батюшке, что бедняжке, нашей молодой, розовенькой полковнице, все мерещится Август Матвеич, и, по приметам,
как раз
такой, каков он есть в самом деле, то есть стоит, говорит, где-то перед нею на виду, точно
как бывают старинные аглицкие часы в футляре…
— Ну, я потому-то вам и рассказываю, что это удивительно! А вы еще представьте себе, что в зале у нас словно назло именно и стоят
такие хозяйские часы, да еще с курантами;
как заведут: динь-динь-динь-динь-динь-динь,
так и конца нет, и она мимо их с сумерек даже и проходить боится, а вынесть некуда, и говорят, будто вещь очень дорогая, да ведь и жена-то сама стала их любить.
— Нравится ей мечтать… что-то этакое в маятнике слышит… Понимаете,
как он идет… размах свой делает, а ей слышится, будто «и-щщу и и-щщу». Да! И
так, знаете, ей это интересно и страшно — жмется ко мне, и чтобы я ее все держал. Думаю, очень может быть, она опять в исключительном положении.