Неточные совпадения
Брянчанинов же произвел на него столь благоприятное впечатление, что великий князь
не только сейчас же назначил его своим пансионером, но приказал мальчику немедленно одеться
и ждать его на подъезде.
Из различных путей, которыми русские образованные люди подобного настроения в то время стремились к достижению христианского идеала, наибольшим вниманием
и предпочтением пользовались библейский пиетизм
и тяготение к католичеству, но Брянчанинов
и Чихачев
не пошли вослед ни за одним из этих направлений, а избрали третье, которое тогда
только обозначалось
и потом довольно долго держалось в обществе: это было православие в духе митрополита Михаила.
Это дало их характерам
не только отпечаток благородства, но
и благочестия, которое вскоре же было замечено сначала товарищами, а потом
и начальством,
и создало Брянчанинову такое почетное положение среди воспитанников, какого
не достигал в инженерном училище никто другой ни до него, ни после него.
Как
только у нас возгорелась война с Турциею, то Чихачев
и Брянчанинов оба разом подали просьбы об отставке. Это было
и странно,
и незаконно,
и даже постыдно, так как представляло их трусами, но тем
не менее они ни на что это
не посмотрели
и просили выпустить их из военной службы в отставку.
Как люди последовательные
и искренние, они
не хотели
не только воевать оружием, но находили, что
не могут
и служить приготовлением средств к войне.
При разделе кружечный сбор составлял для каждого такую значительную сумму, при которой казенное жалованье было сравнительно сущею безделицей. Расписывались же
только в одной этой казенной безделице, а самое значительное получение, «из кружки», выдавалось на руки без всяких расписок — по-домашнему, или по-семейному. Сколько командир собирал, об этом этикетом принято было
не любопытствовать, но тем, что он дарствовал, все были довольны, потому что он был «человек благородный
и давал
не скупясь».
Ответ пришел успокоительный, начальство ничего особого о молодом инженере
не разумело,
и только великий князь Михаил благоволил к нему потому, что знал Фермора по инженерному училищу, где тот хорошо учился
и был известен добрым поведением.
Эту получку инженеры брали из рук казначея
не рассматривая
и без расписки, а казначей
только делал карандашом значок о выдаче ее в особой маленькой тетрадке.
Казначей был «косоротый», чиновник из писарей, в своем роде деловитый
и в своем роде добрый человек, очень веселого нрава. Он иногда дозволял офицерам «любопытствовать, сколько в пачке», но большею частью этого никто
не делал, так как это ни к чему
не вело
и только могло служить перед начальством признаком строптивости.
И он при этом
только хотел продолжать, что все молодые инженеры должны образовать союз, чтобы поддерживать друг друга на честном пути бескорыстного служения, но заметил, что кучка молодежи, среди которой он сообщал о своем оскорблении, растаяла,
и с ним остался
только один из наиболее добросердечных товарищей,
и тот
не столько ему внимал, сколько убеждал оставить это на время
и идти «со всеми вместе в гастрономию, так как это у нас, — говорит, — заведено
и никому нехорошо нарушать товарищеские обряды».
— Но тогда что же дает ему такую уверенность?
И притом, я ведь еще ничего
не делал, а
только «ходил да присматривался».
В «гастрономию» в Варшаве ходили
только такие люди, у которых есть «глупые деньги». Здесь, правда, можно было получать самые утонченные
и редкие вещи, но зато надо было платить за все чрезвычайно дорого. Людям,
не имеющим лишних средств, сюда
и порога переступать было
не для чего, а с тех, которые сюда заходили, драли уже цены без всякого милосердия.
Фермор
только немножко сожалел кое-кого из молодых инженеров, которых считал за людей лучшего порядка,
и стеснялся, как он им откажет в товариществе. Но беспокойство его было напрасно: ни старшие, ни младшие, никто его сообщества более
не искали. Другой месяц Фермор тоже «проходил присматриваясь», без особого назначения, а когда пришел день раздачи жалованья, «косоротый» подал ему казенные деньги в книжке
и две пачки, перетянутые бумажною полоской, — за истекающий месяц
и за прошедший.
Фермор притворился, что он этих денег как бы
не заметил,
и взял
только одно жалованье.
— Мало ли что вы успеваете! Вы вон
и вина
не пьете
и в карты
не играете — нельзя же требовать, чтобы так жили все. Если вам в тягость ваше свободное время, можете найти для себя какое угодно занятие,
только не быть выскочкою против товарищей.
Он уже
не знал, на кого роптать; все хороши — начальник его
не порицал
и не преследовал, а даже показывал, что очень доволен его усердием;
и «косоротый» ему
не предлагал пачек с бумажною полоской, а давал
только то, что следует,
и даже вслух приговаривал: «извольте столько-то рублей
и копеек»,
и в «гастрономию» его
не приглашали, но ему день ото дня становилось все тяжелее
и невыносимее.
Фермор пришел, но
не только не опроверг перед викарием дошедших до него слухов, а, напротив, еще усилил сложившееся против него предубеждение. Он был сух с епископом, который за него заступался,
и на вопрос о причине своего мрачного настроения
и уклонения от общества отвечал...
Молодой человек сначала
не хотел ничего говорить, кроме того, что он физически совершенно здоров, но находится в тяжелом душевном состоянии, потому что «потерял веру к людям»; но когда доктор стал его убеждать, что эта потеря может быть возмещена, если человек будет смотреть, с одной стороны, снисходительнее, а с другой — шире, ибо человечество отнюдь
не состоит
только из тех людей, которыми мы окружены в данную минуту
и в данном месте, то Фермор вдруг словно сорвался с задерживающих центров
и в страшном гневе начал утверждать, что у нас нигде ничего нет лучшего, что он изверился во всех без исключения, что честному человеку у нас жить нельзя
и гораздо отраднее как можно скорее умереть.
Врач доложил об этом Дену
и выразил такое мнение, что Фермор если
и не сумасшедший, то находится в положении, очень близком к помешательству,
и что ему
не только нельзя поручать теперь служебные дела, но надо усиленно смотреть за ним., чтоб он, под влиянием своей мрачной меланхолии,
не причинил самому себе или другим какой-нибудь серьезной опасности.
Свидание «утратившего доверие к людям» Николая Фермора с Брянчаниновым
и Чихачевым нимало
не возвратило ему его утраты, а
только исполнило его сильной нервной усталости, от которой он зевал
и беспрестанно засыпал, тогда как брату его, Павлу Федоровичу, одно за одним являлись новые хлопоты по исполнению забот государя о больном.
Он приехал в лагерь по личному приказанию государя, чтобы видеть Николая Фермора,
и остался очень недоволен, что
не нашел больного. Зато он оставил записку, в которой писал, что «сегодня от был экстренно вытребован государем императором, которому благоугодно было передать на его попечение Николая Фермора,
и ввиду этого он, д-р Мандт, просит Пв. Ф. Ф-ра, как
только он возвратится в лагерь
и в какое бы то ни было время, тотчас пожаловать к нему для личных объяснений».
Хозяйка
только в эту минуту заметила свою оплошность: она думала, что приехавшие кавалеристы знакомы с Павлом Федоровичем Фермором,
и потому их
не познакомила.
Из всей знати остались внизу
только два-три человека, которые
не пили послеобеденного кофе
и предпочитали послеобеденный сон.
По второй версии, Николай Фермор погиб еще проще
и незатейнее. Общество за столом действительно все было очень оживленно,
и все были заняты вновь образовавшимися на пароходе знакомствами. Николай Фермор ничего
не пил
и был спокоен, но какого сорта было его спокойствие, это мог знать
только он сам.
Тогда стали оглядываться по всем сторонам
и заметили, что Фермора нет. Но при этом сразу никто
не предполагал, что он погиб в волнах, а думали, что он запропастился где-нибудь на пароходе,
и потому суетились, бегали, искали его по всем местам, где можно
и даже где нельзя человеку спрятаться… Но все поиски оказались тщетны, —
и только тогда, когда были осмотрены все закоулки
и все мышиные норочки, — тогда впервые у капитана явилось ужасное предположение, что Фермора нет на пароходе.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы
только рыбки! Я
не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице
и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти
и нужно бы
только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза
и нюхает.)Ах, как хорошо!
Вот
не доедем, да
и только, домой!
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так
и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально,
и почему ж сторожу
и не завесть его?
только, знаете, в таком месте неприлично… Я
и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я
не хочу после… Мне
только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Хлестаков. Черт его знает, что такое,
только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят!
И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя;
и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?