— Такое дело, что она из
моего двора, так если она тебе против других больше по обычаю, так чего на нее смотреть-то! мы одну к тебе посылать станем сидеть: пускай она, дурища, тебе угождает.
— Скажи ему от меня, что никакого ответа не будет и чтоб он скорей уезжал с
моего двора, — повысивши голос, сказала Дуня, и глаза ее загорелись пылким гневом.
Мой первый друг, мой друг бесценный, // И я судьбу благословил, // Когда
мой двор уединенный, // Печальным снегом занесенный, // Твой колокольчик огласил; // Молю святое провиденье: // Да голос мой душе твоей // Дарует то же утешенье, // Да озарит он заточенье // Лучом лицейским ясных дней!
— Мы женим его и сыграем свадьбу в ледяном дворце. Объявите ему также, что я жалую его в пажи к
моему двору. Как это лучше устроить, мы поговорим в тепле.
Неточные совпадения
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает
двор? // Не потому ль, что
мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Когда же юности мятежной // Пришла Евгению пора, // Пора надежд и грусти нежной, // Monsieur прогнали со
двора. // Вот
мой Онегин на свободе; // Острижен по последней моде; // Как dandy лондонский одет — // И наконец увидел свет. // Он по-французски совершенно // Мог изъясняться и писал; // Легко мазурку танцевал // И кланялся непринужденно; // Чего ж вам больше? Свет решил, // Что он умен и очень мил.
Когда я проснулся, на
дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна, расстегнул архалук, — и горный ветер освежил грудь
мою, еще не успокоенную тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, ее осеняющих, мелькали огни в строеньях крепости и слободки. На
дворе у нас все было тихо, в доме княгини было темно.
Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в
мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол, зевнул и объявил, что на
дворе становится жарко. Я отвечал, что меня беспокоят мухи, — и мы оба замолчали.
Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены
моего нового жилища; на
дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой.