Неточные совпадения
Но тем не менее, делая еще
одну и последнюю такую попытку, названную Вами в почтенном письме Вашем ко мне «делом хорошим и честным», я утешаюсь хоть тем, что отныне клевете, до сих пор с непостижимою упорностию не позабывающей Артура Бенни, уже придется иметь против себя печатное свидетельство четырех
человек, то есть Ваше, госпожи Якоби, мое и П. Д. Боборыкина, выразившего мне свое намерение не оставить безотзывно этого моего опыта представить русскому обществу наглядный образец, чем оно увлекается то в ту, то в другую сторону и
как у нас, благодаря шаткости общественного мнения, составлялись и составляются репутации.
— Не знаю, — говорил Бенни, — и не помню, что за критический взгляд проводился на эти формы русской жизни теми заграничными писателями, у которых я все это вычитал; но помню, что и артель, и община, и круговая порука мне нравились все более и более, и я, с
одной стороны, сгорал нетерпением увидать,
как живут
люди в общине и в артели, а с другой — приходил в отчаяние,
как честные
люди всего мира не видят преимуществ такого устройства перед всякими иными организациями?
Одним словом, готов
человек вести в Сибири социально-демократическую пропаганду и рыть подкопы против существующего правительства, которое (
как тогда было решено) освободило крестьян скверно и само ничего не способно разрешить удовлетворительно и сообразно с выгодами народа.
Будь на месте Артура Бенни сопутником этого сибирского купца
какой хотите не совсем бестолковый
человек, не нашпигованный и не наученный лондонскими знатоками русского народа видеть в каждой наглости, грубости и глупости простого русского
человека черту особых,
одному русскому простолюдину свойственных, высоких качеств, этот
человек давно бы увидел, что его дурачит дурак и бросил бы этого дурака посреди его дороги.
— После отхода поезда, с которым уехал мой купец, — говорил Бенни, — я, признаюсь, долго думал: зачем же этот
человек взманивал меня, зачем он меня вез и что это такое он теперь сделал? Я ничего этого не мог себе разрешить и чувствовал только, что, вероятно, еще ни
один революционер в мире не был поставлен в такое смешное, глупое и досадное положение, в
какое поставлен был я. Я был жалок самому себе и самого себя ненавидел; но возвращаться не хотел. Меня словно что-то роковое неодолимо тянуло в Россию.
Теперь посмотреть Россию ему казалось даже еще необходимее, потому что ему хотелось удостовериться: много ли в России сибирских купцов, вроде его дорожного спутника, и познакомиться с теми лучшими петербургскими
людьми, из которых он с
одними встречался у Герцена, а о других много слышал
как о
людях развитых, серьезных, умных и держащих в своих руках все нити русской социально-демократической революции.
Извозчик хлопнул по лошадям и унесся, — исчез во тьме и Ничипоренко, крикнув Бенни: «Спасайтесь!» Бенни оставался
один и слышал,
как все сближались шаги бегущих к нему
людей.
— Они воспитали целые тысячи
людей, из которых ни
один не скажет такой глупости,
какую я сейчас слышала.
А притом
как было, вернувшись в Англию, представиться Герцену и сказать ему, что никакой организованной революции в России нет, а есть только
одни говоруны, которым никто из путных
людей не дает веры.
Но, кроме того, в самый день апраксинского пожара Бенни был свидетелем ужасного события: он видел,
как, по слуху, распространившемуся в народе, что город жгут студенты, толпа рассвирепевших
людей схватила студента Чернявского (впоследствии
один из секретарей правительствующего сената) и потащила его, с тем, чтобы бросить в огонь, где г-н Чернявский, конечно, и погиб бы, если бы ему не спас жизнь подоспевший на этот случай патруль (происшествие это в подробности описано в первом томе моих рассказов).
Понимая друг друга,
как рыбак рыбака, и боясь
один другого,
как иезуит иезуита, достопочтенные
люди эти решились, скрепя сердца свои, владеть Артуром Бенни сообща, в компании, на коммунистических началах.
Эти два
человека, по его мнению, были г-н Чернышевский и г-н Е<ли>сеев, из которых с последним Бенни лично даже едва ли был знаком, но об обоих имел самое высокое мнение, и вот
один из них, самый крепкий, г-н Е<ли>сеев, — идет и предается Каткову, которого имени Бенни не мог переносить с тех пор,
как он сам являлся к редактору «Московских ведомостей».
Людям, удивлявшимся этой новой странной выходке Бенни, он отвечал, что не желает пользоваться привилегиею своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же самую степень наказания,
какая будет определена всем русским подданным, осужденным с ним по
одному делу; но ходатайство Бенни о принятии его в русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу
как иностранец.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых
одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не
человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в
каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только
одним таможенным чиновникам.
Бесчисленны,
как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи
одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, вначале покорны
человеку и потом уже становятся страшными властелинами его.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам,
как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при
одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги
человека бог знает в
какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.
Одни глаза их такое бесконечное государство, в которое заехал
человек — и поминай
как звали!