Неточные совпадения
— Вронский — это
один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и
один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый.
Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это
человек, который далеко пойдет.
«Это должен быть Вронский», подумал Левин и, чтоб убедиться в этом, взглянул на Кити. Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина. И по
одному этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила этого
человека, понял так же верно,
как если б она сказала ему это словами. Но что же это за
человек?
Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть
один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми
людьми,
как он.
Он,
как доживший, не глупый и не больной
человек, не верил в медицину и в душе злился на всю эту комедию, тем более, что едва ли не он
один вполне понимал причину болезни Кити.
Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после того
как Алексей Александрович стал его звать молодым
человеком и
как ему зашла в голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он,
как бы прося защиты, оглянулся на мать. С
одною матерью ему было хорошо. Алексей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела, что он собирается плакать.
По мере того
как он подъезжал, ему открывались шедшие друг за другом растянутою вереницей и различно махавшие косами мужики, кто в кафтанах, кто в
одних рубахах. Он насчитал их сорок два
человека.
Особенность Алексея Александровича
как государственного
человека, та, ему
одному свойственная характерная черта, которую имеет каждый выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием, сдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состояла в пренебрежении к бумажной официальности, в сокращении переписки, в прямом, насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности.
― Да не это
одно. Такие
люди,
как ты, нужны.
― Только не он. Разве я не знаю его, эту ложь, которою он весь пропитан?.. Разве можно, чувствуя что-нибудь, жить,
как он живет со мной? Он ничего не понимает, не чувствует. Разве может
человек, который что-нибудь чувствует, жить с своею преступною женой в
одном доме? Разве можно говорить с ней? Говорить ей ты?
С тех пор,
как Алексей Александрович выехал из дома с намерением не возвращаться в семью, и с тех пор,
как он был у адвоката и сказал хоть
одному человеку о своем намерении, с тех пор особенно,
как он перевел это дело жизни в дело бумажное, он всё больше и больше привыкал к своему намерению и видел теперь ясно возможность его исполнения.
— Поэтому для обрусения инородцев есть
одно средство — выводить
как можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действуем. А вы, господа женатые
люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
Несмотря на его уверения в противном, она была твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и что всё то, что он говорит об этом, есть
одна из его смешных мужских выходок,
как то, что он говорил про broderie anglaise: будто добрые
люди штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т. п.
Отчаяние его еще усиливалось сознанием, что он был совершенно одинок со своим горем. Не только в Петербурге у него не было ни
одного человека, кому бы он мог высказать всё, что испытывал, кто бы пожалел его не
как высшего чиновника, не
как члена общества, но просто
как страдающего
человека; но и нигде у него не было такого
человека.
Почти в
одно и то же время,
как жена ушла от Алексея Александровича, с ним случилось и самое горькое для служащего
человека событие — прекращение восходящего служебного движения.
В голосе,
как и во взгляде, была мягкость и серьезность, подобная той, которая бывает у
людей, постоянно сосредоточенных над
одним любимым делом.
Событие рождения сына (он был уверен, что будет сын), которое ему обещали, но в которое он всё-таки не мог верить, — так оно казалось необыкновенно, — представлялось ему с
одной стороны столь огромным и потому невозможным счастьем, с другой стороны — столь таинственным событием, что это воображаемое знание того, что будет, и вследствие того приготовление
как к чему-то обыкновенному,
людьми же производимому, казалось ему возмутительно и унизительно.
И еще был
один совсем молодой
человек, который,
как ей шутя сказал муж, находил, что она красивее всех сестер.
Он,
как Алексей говорит,
один из тех
людей, которые очень приятны, если их принимать за то, чем они хотят казаться, et puis, il est comme il faut, [и затем — он порядочен,]
как говорит княжна Варвара.
Хотя она бессознательно (
как она действовала в это последнее время в отношении ко всем молодым мужчинам) целый вечер делала всё возможное для того, чтобы возбудить в Левине чувство любви к себе, и хотя она знала, что она достигла этого, насколько это возможно в отношении к женатому честному
человеку и в
один вечер, и хотя он очень понравился ей (несмотря на резкое различие, с точки зрения мужчин, между Вронским и Левиным, она,
как женщина, видела в них то самое общее, за что и Кити полюбила и Вронского и Левина),
как только он вышел из комнаты, она перестала думать о нем.
— Господи, помилуй! прости, помоги! — твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие на уста ему слова. И он, неверующий
человек, повторял эти слова не
одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь,
как прах, слетело с его души. К кому же ему было обращаться,
как не к Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу и свою любовь?
Место это,
как и все такие места, требовало таких огромных знаний и деятельности, которые трудно было соединить в
одном человеке.
Дети? В Петербурге дети не мешали жить отцам. Дети воспитывались в заведениях, и не было этого, распространяющегося в Москве — Львов, например, — дикого понятия, что детям всю роскошь жизни, а родителям
один труд и заботы. Здесь понимали, что
человек обязан жить для себя,
как должен жить образованный
человек.
И ему теперь казалось, что не было ни
одного из верований церкви, которое бы нарушило главное, — веру в Бога, в добро,
как единственное назначение
человека.
Он не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он не мог себя ничем другим считать,
как одним из
людей, составляющих русский народ), а главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому
человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для
каких бы то ни было общих целей.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых
одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не
человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в
каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только
одним таможенным чиновникам.
Бесчисленны,
как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи
одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, вначале покорны
человеку и потом уже становятся страшными властелинами его.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам,
как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при
одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги
человека бог знает в
какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.
Одни глаза их такое бесконечное государство, в которое заехал
человек — и поминай
как звали!