Неточные совпадения
Я получал не только укоризны, но даже угрозы не продолжать этой истории, но я ее продолжил, окончил и издаю
в свет отдельною книгою, предоставляя кому угодно видеть
в этом прямой ответ мой на
все заявленные мне неудовольствия, а Вам я тут же, на первой странице этой книги, позволяю себе принести мою глубочайшую признательность за ту большую нравственную поддержку, которую Вы оказали мне Вашими строками, утвердив меня во мнении, что моя попытка восстановить истину
в этой запутанной истории есть
дело честное, к которому и Вы не остаетесь равнодушны.
Следует не забывать, что
все то, о чем мы рассказываем, для Бенни возымело свое начало еще
в эпоху бывшего
в России крепостного права, которому хотя тогда и наступили уже последние
дни, но кончине которого даже и здесь,
в России, еще плохо верилось.
(Поездки
в Норвегию Герцена-сына и Бакунина, равно как и приезд
в Россию Василья Кельсиева с паспортом турецкого подданного Янини —
все это
дела дней позднейших.)
Он тем больше кипятился, что
в это время
в России правительство уже освободило крестьян с земельными наделами, задумало дать гласный суд и ввести другие реформы, при которых доказывать русским людям настоятельную необходимость революции становилось
день ото
дня все труднее и труднее.
Одного сибирскому социалисту якобы недоставало: грамотного, представительного и смелого человека, который бы взял на себя труд по затеянной перепечатке
в Сибири «Колокола». Купец, раскинув здравым умом, вероятно рассчитывал, что охотника взяться за такое
дело в Сибири,
в числе живущих
в Лондоне людей, конечно, не найдется ни одного, и он только повздыхает перед лондонцами своими гражданскими вздохами, что «вот
все бы де так; я на
все готов, но людей нет», да
все тем и покончится.
«Так, мол, это господь милосердый и пронесет, и вернемся мы опять к своим
делам, и станем жить да поживать, да добро наживать. Надую, мол,
всех вас
в одно слово, да и только».
Купец не спешил
в Россию, а Бенни, следуя за ним, прокатал почти
все свои небольшие деньги и
все только удивлялся, что это за странный закал
в этом русском революционере?
Все он только ест, пьет, мечет банки, режет штоссы,
раздевает и одевает лореток и только между
делом иногда вспомнит про революцию, да и то вспомнит для шутки: «А что, мол, скажешь, как, милый барин, наша революция!»
Артур же Бенни, несмотря на свои юные годы, был
в революционных
делах человек если не очень опытный, то, по крайней мере, наслышанный и начитанный: он видал
в Лондоне избраннейших революционеров
всех стран и теоретически знал, как у людей распочинают революции и что для этого нужно.
Его долго уверяли, что этого вовсе не надо, что у нас это
все сделается без всяких планов и маневров; но он, однако, упросил сделать распоряжение, чтобы
в назначенный
день и час
все люди, преданные
в Петербурге
делу революции и готовые к ней, прошли по одной из известных петербургских площадей.
Лакей начал убирать валявшиеся на столе вещи; жандарм, с окружавшими его, посмотрел еще одну минуту
в комнату и отошел, сказав бывшим при нем людям, что это не их
дело. Лакей, которого Бенни спросил о причине появления здесь жандарма и полицейских, объявил, что это комиссия, которая ищет каких-то двух приехавших на ярмарку петербургских мошенников, — тем
вся эта передряга и окончилась, и Бенни с Ничипоренкою остались спокойно досыпать свою ночь.
—
Всю дорогу, глядя на Ничипоренку (говорил Бенни), я спрашивал себя, что может выйти из моей поездки с этим человеком? Я
все более и более убеждался, что
в этой компании мне не предстоит ничего, кроме как только беспрестанно компрометировать себя
в глазах
всех сколько-нибудь серьезных людей; но я решительно не знал, куда мне его
деть и где искать других людей.
В Москве уповали, что Ничипоренко поспешит
в Прилуки и рад будет там отдохнуть от своих революционных работ и треволнений, но он, чуть только услыхал про «важные
дела», сейчас же думать забыл и про отдых
в ничтожном малороссийском городишке, и про
всех тех, с которыми он там хотел повидаться и кого хотел просветить.
В тогдашнее время
всем людям, которые почему-нибудь не
разделяли красных убеждений,
в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных шпионов.
Эта шутка
всех передернула, но когда Толбин затем разъяснил
в чем
дело, то
все протянули Бенни руки и стали просить его забыть перенесенную им от недобрых людей обиду и успокоиться.
Помимо тех низких клевет, которые распускали на мой счет люстраторы бенниевских писем за то, что я не
разделял мнений, к которым они настроивали
всех, кого могли, и создали благородному юноше горестную славу и
в других сферах, где Бенни тоже был на примете, близость моя с этим человеком казалась столь подозрительною, что самое невиннейшее мое желание, отправляясь за границу, проехать по Литве и Галичине подало повод к наведению обо мне весьма курьезных справок.
Если бы теперь
в ходу были пытки, то можно бы подумать, что этого человека душили, жгли, резали и пилили на части, заставляя его оговаривать людей на
все стороны, и что он под тяжкими муками говорил что попало, и правду и неправду, — таковы его необъятнейшие воспоминания, вписанные им
в свое уголовное
дело, где человеческих имен кишит, как блох
в собачьей шкуре.
Бенни имел
все возможности уйти из России даже без хлопот и без риска, но он не хотел этого сделать, опасаясь, что его побег даст
делу ничипоренковского посольства к Герцену характер важного заговора и увеличит
в глазах правительства вину несчастного Ничипоренко.
Возвратясь домой (Бенни жил
в редакции, где
все в это время заняты были обстоятельствами ужасного бедствия), Бенни
разделял общее мнение, что вредных толков, распространяющихся
в народе о том, что Петербург поджигают студенты, скрывать не следует, а, напротив, должно немедленно и энергически заявить, что такие толки неосновательны и что, для прекращения их, полиция столицы обязана немедленно назвать настоящих поджигателей, буде они ей известны.
Именно, их можно бы даже без затруднения
всех пересчитать здесь по пальцам, и они давно отмечены от толпы шарлатанов, искавших
в этой суматохе только лишь случая репетиловски «пошуметь» во имя женского вопроса (очень часто во вред
делу), или просто с целию пользоваться трудным положением женщин, когда те, отбившись от семей и от преданий, охранявших их женственность, увидят себя на распутии, без средств и без положения.
Молодец, руководивший
всем этим
делом, прежде
всего вменил
в обязанность
всем изменить свое обращение с Бенни.
Вдобавок же ко
всему этому, чтобы не был нарушен непостижимый закон, по которому беды не бродят
в одиночку, а ходят толпами,
дела газеты, от которой Бенни хотя и отстал, но
в которой все-таки мог бы работать снова, получили самый дурной оборот.
Он проводил где
день, где ночь
в течение целого месяца и… бог его знает,
в каком состоянии была
в это время его голова и угнетенное несчастливою любовью сердце, но он часто говорил вздор, отвечал невпопад и во
все это время мечтал о том, как бы освободить из Сибири г-на Чернышевского.
Людям, удивлявшимся этой новой странной выходке Бенни, он отвечал, что не желает пользоваться привилегиею своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же самую степень наказания, какая будет определена
всем русским подданным, осужденным с ним по одному
делу; но ходатайство Бенни о принятии его
в русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу как иностранец.
Но она не ждала ответа и прислала депешу, что уже выехала. А ему между тем становилось
все хуже. Телеграммами мы менялись два раза
в день (она, к несчастию, заболела
в дороге).
В первый
день Рождества, к вечеру, ему сделалось очень худо, так что он потребовал к себе священника и
в десять часов вечера причастился. На другой
день я пришла к нему; он был очень слаб и еле узнал меня.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.