Неточные совпадения
Чулан тут у них
в сенях был из дощечек отгорожен
в уголке; там их рухлядь кое-какая стояла: две,
не то три коробки, донца, прялки, тальки, что нитки мотают, стан, на котором холсты ткут, да веретье — больше у них ничего
не было.
У нас много есть таких женщин по селам, что вырастает она
в нужде да
в загоне, так после терпит все, словно каменная, и
не разберешь никак:
не то она чувствует, что терпит,
не то и
не чувствует.
Прошло этак дней восемь, мужички тащили к Прокудину коноплю со всех сторон, а денег у него стало совсем намале. Запрег он лошадь и поехал
в Ретяжи к куму мельнику позаняться деньгами, да
не застал его дома. Думал Прокудин, как бы ему половчее обойтись с Костиком? А Костик как вырос перед ним: ведет барских лошадей с водопою, от
того самого родника, у которого Настя свои жалостные песни любила петь. Завидел Прокудин Костика и остановил лошадь.
— Ах, крошка ты моя несмысленная! Совьет мне веночек Григорий, да
не тот, — отвечала Настя и ткнулась головой
в подушку, чтоб
не слыхать было ее плача. Только плечи у нее вздрагивали от задушенного взрыва рыданий.
— Что это? — отвечала барыня. — Настасья! Настасья! — А
та не слышит. — Да что ты
в самом деле дурачишься-то! — крикнула барыня и толкнула Настасью кулаком
в спину.
У нас лягушек очень много
в прудах, так как эти лягушки раскричатся вечером,
то говорят, что это они баб передразнивают: одна кричит: «Где спала! где спала!» — а другая отвечает: «Сама какова! сама какова!» Впрочем, это так говорят, а уж на самом деле баба бабу
не выдает: все шито да крыто.
Зато уж старики и молчат,
не упрекают баб ничем, а
то проходу
не будет от них; где завидят и кричат: «Снохач! снохач!» У нас погудка живет, что когда-то давненько
в нашу церковь колокол везли; перед самою церковью под горой колокол и стал, колесни завязли
в грязи — никак его
не вытащить.
Раздела Варька Настю
в холодной пуньке, положила ее
в холодную постель и одела веретьем, а сверху двумя тулупами. Тряслася Настя так, что зубы у нее стучали.
Не то это от холода,
не то бог ее знает от чего. А таки и холод был страшный.
С
тех пор как Варвара стала ходить
в свахах, она никогда
не запомнила такой свадьбы, какова ей далась Настина свадьба.
Она нисколько
не изменилась и смотрела
тем же равнодушно убитым взглядом, каким глядела час
тому назад, когда ее еще сваха Варвара
не выводила из-за стола
в пуньку.
Пришла Варвара с дружками к пуньке, отперла замок, но, как опытная сваха,
не отворила сразу дверь, а постучала
в нее рукой и окликнула молодых. Ответа
не было. Варвара постучала
в другой раз, — ответа опять нет. «Стучи крепче!» — сказал Варваре дружко.
Та застучала из всей силы, но снова никто ничего
не ответил. «Что за лихо!» — промолвила Варвара.
Бог ее знает,
в самом ли деле она верила, что Настя испорчена, или нарочно так говорила, чтоб вольготнее было Насте, потому что у нас с испорченной бабы,
не то что с здоровой, — многого
не спрашивают.
— Да так,
не ужинает, да и вся недолга;
то живот,
то голова ее все перед вечером схватывают, а
то лихорадка
в это же время затрепит.
— Эх, брат Костик! запроторил ты сестру ни за что ни про что! — начал было Савелий; но Костик, услыхав такой приступ, прикинулся спящим, ничего
не ответил. Он лежал,
то злясь на сестру,
то сводя
в уме своем счеты с Исаем Матвеевичем, с которым они имели еще надежду при случае пополевать друг на друга.
Настя
не слыхала, как кузнечиха встала с постели и отперла мужу сеничные двери,
в которые
тот вошел и сам отпер ворота своего дворика. Она проснулась, когда
в избе уж горел огонь и приехавшие отряхивались и скребли с бород намерзшие ледяные сосульки. Увидя между посетителями брата, Настя словно обмерла и, обернувшись к стене, лежала,
не обнаруживая никакого движения.
— Давал на пять лет, а вытянул назад через полтора года. Такая-то твоя помочь
не то что вызволила нас, а
в разор ввела.
Сначала он, по барыниному настоянию, хотел было произвести две реформы
в нравах своих подданных,
то есть запретить ребятишкам звать мужиков и баб полуименем, а девкам вменить
в обязанность носить юбки; но обе эти реформы
не принялись.
— Да
не то, ребятушки! а ведь нехорошо смотреть-то на большую девку, как идет
в одной рубашке, — говорил барин.
— Нет, ты, касатка, этого
не говори. Это грех перед богом даже. Дети — божье благословение. Дети есть — значить божье благословение над тобой есть, — рассказывала Домна, передвигая
в печи горшки. — Опять муж, — продолжала она. — Теперь как муж ни люби жену, а как родит она ему детку, так вдвое
та любовь у него к жене вырастает. Вот хоть бы
тот же Савелий: ведь уж какую нужду терпят, а как родится у него дитя, уж он и радости своей
не сложит.
То любит бабу, а
то так и припадает к ней, так за нею и гибнет.
Часто с Настею стали повторяться с этого раза такие припадки. Толковали сначала, что «это брюхом», что она беременна; позвали бабку, бабка сказала, что неправда,
не беременна Настя. Стали все
в один голос говорить, что Настя испорчена, что
в ней бес сидит. Привезли из Аплечеева отставного солдата знахаря.
Тот приехал, расспросил обо всем домашних и
в особенности Домну, посмотрел Насте
в лицо; посмотрел на воду и объявил, что Настя действительно испорчена.
Солдат тоже за ней
не гнался, но довольствовался
тем, что получил, и, видя свою неустойку, рассказывал, что бес, сидящий
в Насте, распалил ее к нему «страстью».
—
Не слушай ее, Настя, господь сам заповедал нам работать и
в поте лица есть хлеб наш. У тебя руки, слава богу, здоровы, — что вздумаешь,
то и работай.
С
той поры ей совсем словно полегчало, и с
той поры они со стариком стали такие друзья, что и
в свете других таких друзей, кажется
не было.
В этом изливалась поэтически восторженная душа старика, много лет живущего,
не зная других радостей, кроме
тех, которые ощущают люди, делая посильное добро ближнему.
Долго
не спала Настя. Все ей было грустно, и старик два раза поднимался на локоть и взглядывал на свои огромные серебряные часы, висевшие над его изголовьем на коричневом бисерном шнурочке с белыми незабудочками. Пришла ему на память и старость, и молодость, и люди добрые, и обычаи строгие, и если бы кто-нибудь заглянул
в эту пору
в душу Силы Иваныча,
то не оказал бы, глядя на него, что все
— Нет,
не будет этого. Иди куда хочешь с своими ребятами, только
не ходите ко мне,
не кладите на меня славы понапрасно.
Не ходите, а
то в избе спать стану.
У Прокудиных опять боялись, чтобы на Настю
не нашла ее хвороба
в то самое время, как
в прошлом году, но
не было ничего и похожего на прошлогоднее.
Настя давно знала эту песню, но как-то тут, с этого голоса, она ей стала
в голове, и долго Настя думала, что ведь вот
не спится человеку и другому человеку
в другом месте тоже
не спится и
не лежится. Пойти б
тому одному человеку до другого, да…
не знает он, где живет этот другой человек, что ждет к себе другого человека.
— Ах ты, моя краля милая! — принимая шутку, отвечал Степан и хотел обнять Наталью. А
та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и трепнула ею по голове Степана. Шляпа с него слетела, волосы разбрылялиеь, и
в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними
не удержалась и засмеялась.
—
Не то, девушка, что
не любит. Може, и любит, да нравная она такая. Вередует — и
не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий, — вот у них и идет. Она и сама, лютуя, мучится и его совсем и замаяла и от себя отворотила. А чтоб обернуться этак к нему всем сердцем, этого у нее
в нраве нет: суровая уж такая, неласковая, неприветливая.
В письмо вложили гривенник, чтоб оно
не пропало, и страховым отправили на имя
того же рядчика. С домашними об этом Прокудин
не рассуждал, но все знали, что он требует Гришку, и
не сомневались, что Гришка по этому требованию явится.
Но как дворникам
не всегда была охота допытывать своих гостей, а люди могут проходить
в город и
не в заставу, а по всякой улице,
то полковник от времени до времени делал ночные ревизии по постоялым дворам и забирал всех, кто казался ему подозрительным.
«Обойди ты Нежин да пройди умненько Киев, так и свет белый тирад тобой откроется, — ступай — посвистывав!» Так говорят до сих пор, хоть нынче уж
в Н-не
не те порядки, какие были назад
тому четыре, пять лет.
Настя лежала
в больнице. С
тех пор как она тигрицею бросилась на железные ворота тюрьмы за уносимым гробиком ее ребенка, прошло шесть недель. У нее была жестокая нервная горячка. Доктор полагал, что к этому присоединится разлитие оставшегося
в грудях молока и что Настя непременно умрет. Но она
не умерла и поправлялась. Состояние ее духа было совершенно удовлетворительное для тюремного начальства: она была
в глубочайшей апатии, из которой ее никому ничем
не удавалось вывести ни на минуту.
То она сидела спустя голову, молчала и, как глухонемая,
не отвечала ни на один вопрос,
то вдруг пропадала, бегала
в одной рубашке по полям, звала Степана и принимала за него первого встречного мужчину.
Архиерей у нас
в то время был очень хороший человек, простодушный, добрый, открытый и
не способный отказать ни
в чем, что было
в его власти или силе.
— Эх, господа! господа! А еще ученые, еще докторами зоветесь!
В университетах были. Врачи! целители! Разве так-то можно насиловать женщину, да еще больную! Стыдно, стыдно, господа! Так делают
не врачи, а разве… палачи. Жалуйтесь на меня за мое слово, кому вам угодно, да старайтесь, чтобы другой раз вам этого слова
не сказали. Пусть бог вас простит и за нее
не заплатит
тем же вашим дочерям или женам. Пойдем, Настя.
—
То есть
не то,
не в глаза; а я говорю, что историй-то этих терпеть
не могу. Ведь это по всему городу разнесут.
Дело ступило на серьезную ногу и решено
тем, что
в акте освидетельствования нужно записать Настю одержимою припадками умопомешательства и подлежащею испытанию
в доме умалишенных. От сумасшедшего-де ничто
не обидно.
Как сказали, так и сделали. Настя провела
в сумасшедшем доме две недели, пока Крылушкин окольными дорогами добился до
того, что губернатор, во внимание к ходатайству архиерея, велел отправить больную к ее родным. О возвращении ее к Крылушкину
не было и речи; дом его был
в расстройстве; на кухне сидел десятский, обязанный следить за Крылушкиным, а
в шкафе следственного пристава красовалось дело о шарлатанском лечении больных купцом Крылушкиным.
В его лета мы и
не думали о
том, о чем он говорит сознательно, без фраз, без аффектаций.