Неточные совпадения
У нас все всякому своя кличка приложена,
и мужикам,
и бабам,
и девкам: Гришка-жулястый, Матюшка-раскаряка, Аленка-брюхастая, Анютка-круглая, Настька-сухопарая — всё так.
Смеху было столько, на всю деревню, что
и теперь эта погудка живет, словно вчера дело было. А там уж правда ли это или нет — за это не отвечаю. Только в Гостомле всякое малое дитя эту погудку расскажет,
и обапольные
бабы нашим
мужикам все смеются: «Гостомцы, — говорят они, — как вы колокол-то тянули?» Часто этак смеются.
— Ах! Ах! — закричали
бабы, метнувшись в двери, а за ними выскочили
и мужики.
На санях в ту же минуту началось движение.
Бабы,
мужики вставали, отряхивались
и гурьбою полезли в прихожую. Тем временем барыня подала мужу в руки целковый, себе взяла в карман полтинник, а детям раздала кому четвертак, кому двугривенный, а Маше, как самой младшей, дала пятиалтынный. Дети показывали друг другу свои монеты
и толковали, как они их положат на тарелку, когда придет время «отдаривать» Настю.
— Вольно! — ответила
баба, копаясь около спящих на лавке ребятишек,
и улыбнулась.
Мужики тоже все засмеялись.
Зима отошла,
и белый снег по ней подернулся траурным флером; дороги совсем почернели; по пригоркам показались проталины, на которых качался иссохший прошлогодний полынь, а в лощинах появились зажоры, в которых по самое брюхо тонули крестьянские лошади;
бабы городили под окнами из ракитовых колышков козлы, натягивали на них суровые нитки
и собирались расстилать небеленые холсты;
мужики пробовали раскидывать по конопляникам навоз, брошенный осенью в кучах.
Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского
мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хоть
и ничего
баба, а нравная такая, что
и боже спаси. Слова с мужем в согласие не скажет, да все на него жалуется
и чужим
и домашним. Срамит его да урекает.
Ночью под самый Петров день у нас есть обычай не спать. Солнце караулят. С самого вечера собираются
бабы, ходят около деревень
и поют песни.
Мужики молодые тоже около
баб.
Пошли
бабы около задворков
и как раз встретили Степана, ехавшего в ночное. «Иди с нами песни играть», — кричат ему. Он было отказываться тем, что лошадей некому свести, но нашли паренька молодого
и послали с ним Степановых лошадей в свой табун.
Мужики тоже рады были Степану, потому что где Степан, там
и забавы, там
и песни любимые будут. Степан остался, но он нынче был как-то невесел.
Купил полведра водки, заказал обед
и пригласил
мужиков. Пришли с
бабами, с ребятишками. За столом было всего двадцать три души обоего пола. Обошли по три стаканчика. Я подносил,
и за каждой подноской меня заставляли выпивать первый стаканчик, говоря, что «
и в Польше нет хозяина больше». А винище откупщик Мамонтов продавал такое же поганое, как
и десять лет назад было, при Василье Александровиче Кокореве.
В верхней Гостомле, куда была выдана замуж Настя, поставили на выгоне сельскую расправу. Был на трех заседаниях в расправе. На одном из этих заседаний молоденькую бабочку секли за непочтение к мужу
и за прочие грешки. Бабочка просила, чтоб ее
мужиками не секли: «Стыдно, — говорит, — мне перед
мужиками; велите
бабам меня наказать». Старшина,
и добросовестные,
и народ присутствовавший долго над этим смеялись. «Иди-ка, иди. Засыпьте ей два десятка, да ловких!» — заказывал старшина ребятам.
Ел человек мало, пил осторожно и говорил самые обыкновенные слова, от которых в памяти не оставалось ничего, — говорил, что на улицах много народа, что обилие флагов очень украшает город, а
мужики и бабы окрестных деревень толпами идут на Ходынское поле.
Неточные совпадения
Прощай, свидетель падшей славы, // Петровский замок. Ну! не стой, // Пошел! Уже столпы заставы // Белеют; вот уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы. // Мелькают мимо будки,
бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, // Бухарцы, сани, огороды, // Купцы, лачужки,
мужики, // Бульвары, башни, казаки, // Аптеки, магазины моды, // Балконы, львы на воротах //
И стаи галок на крестах.
Так как подобное зрелище для
мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне остались только старые
бабы да малые ребята.
— Слышь,
мужика Кошкарев барин одел, говорят, как немца: поодаль
и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец.
И на
бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.
— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь —
и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или
мужик, или
баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?
А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть
мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая
баба; столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, — все это сваливалось в кладовые,
и все становилось гниль
и прореха,
и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве.