Ветер нагнал множество весенних облаков, около солнца они были забавно кудрявы, точно парики вельмож восемнадцатого века. По улице воровато бегали с мешками на плечах
мужики и бабы, сновали дети, точно шашки, выброшенные из ящика. Лысый старик, с козлиной бородой на кадыке, проходя мимо Самгина, сказал...
Паровоз сердито дернул, лязгнули сцепления, стукнулись буфера, старик пошатнулся, и огорченный рассказ его стал невнятен. Впервые царь не вызвал у Самгина никаких мыслей, не пошевелил в нем ничего, мелькнул, исчез, и остались только поля, небогато покрытые хлебами, маленькие солдатики, скучно воткнутые вдоль пути. Пестрые
мужики и бабы смотрели вдаль из-под ладоней, картинно стоял пастух в красной рубахе, вперегонки с поездом бежали дети.
Пред ним, одна за другой, мелькали, точно падая куда-то, полузабытые картины: полиция загоняет московских студентов в манеж,
мужики и бабы срывают замок с двери хлебного «магазина», вот поднимают колокол на колокольню; криками ура встречают голубовато-серого царя тысячи обывателей Москвы, так же встречают его в Нижнем Новгороде, тысяча людей всех сословий стоит на коленях пред Зимним дворцом, поет «Боже, царя храни», кричит ура.
Неточные совпадения
Было очень трудно понять, что такое народ. Однажды летом Клим, Дмитрий
и дед ездили в село на ярмарку. Клима очень удивила огромная толпа празднично одетых
баб и мужиков, удивило обилие полупьяных, очень веселых
и добродушных людей. Стихами, которые отец заставил его выучить
и заставлял читать при гостях, Клим спросил дедушку...
Он употреблял церковнославянские слова: аще, ибо, паче, дондеже, поелику, паки
и паки; этим он явно, но не очень успешно старался рассмешить людей. Он восторженно рассказывал о красоте лесов
и полей, о патриархальности деревенской жизни, о выносливости
баб и уме
мужиков, о душе народа, простой
и мудрой,
и о том, как эту душу отравляет город. Ему часто приходилось объяснять слушателям незнакомые им слова: па́морха, мурцовка, мо́роки, сугрев,
и он не без гордости заявлял...
Мужики стояли молча, обнажив лысые, лохматые
и жирно смазанные маслом головы, а под разноцветно ситцевыми головами
баб невидимым дымом вздымался тихонько рыдающий шепоток молитв.
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их на голову себе близко ко лбу
и, придерживая рукой, припал на колено. Пятеро
мужиков, подняв с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края легли ему на шапки
и на плечи, куда
баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от земли, встал
и тихо, широкими шагами пошел ко входу на колокольню, пятеро
мужиков провожали его, идя попарно.
Пока он рассказывал, Самгин присмотрелся
и увидал, что по деревне двигается на околицу к запасному магазину густая толпа
мужиков,
баб, детей, — двигается не очень шумно, а с каким-то урчащим гулом; впереди шагал небольшой, широкоплечий
мужик с толстым пучком веревки на плече.
Лошади бойко побежали,
и на улице стало тише.
Мужики,
бабы, встречая
и провожая бричку косыми взглядами, молча, нехотя кланялись Косареву, который, размахивая кнутом, весело выкрикивал имена знакомых, поощрял лошадей...
Полукругом стояли краснолицые музыканты, неистово дуя в трубы, медные крики
и уханье труб вливалось в непрерывный, воющий шум города,
и вой был так силен, что казалось, это он раскачивает деревья в садах
и от него бегут во все стороны, как встревоженные тараканы, бородатые
мужики с котомками за спиною, заплаканные
бабы.
— Господи, да — что же это? — истерически крикнула
баба, ощупывая его руками, точно слепая.
Мужик взмахнул рукою, открыл рот
и замотал головою, как будто его душили.
— А —
баб — не приходилось? — спросил человек в шапке с наушниками
и поучительно, уверенно заговорил, не ожидая ответа: —
Баб следует особенно стращать,
баба на чужое жаднее
мужика…
— Начальство очень обозлилось за пятый год. Травят
мужиков. Брата двоюродного моего в каторгу на четыре года погнали, а шабра — умнейший, спокойный был
мужик, — так его
и вовсе повесили. С
баб и то взыскивают, за старое-то, да! Разыгралось начальство прямо… до бесстыдства! А помещики-то новые, отрубники, хуторяне действуют вровень с полицией. Беднота говорит про них: «Бывало — сами водили нас усадьбы жечь, господ сводить с земли, а теперь вот…»
— А — не буде ниякого дела с войны этой… Не буде. Вот у нас, в Старом Ясене, хлеб сжали да весь
и сожгли, так же
и в Халомерах,
и в Удрое, — весь! Чтоб немцу не досталось.
Мужик плачет,
баба — плачет. Что плакать? Слезой огонь не погасишь.
Неточные совпадения
Прощай, свидетель падшей славы, // Петровский замок. Ну! не стой, // Пошел! Уже столпы заставы // Белеют; вот уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы. // Мелькают мимо будки,
бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, // Бухарцы, сани, огороды, // Купцы, лачужки,
мужики, // Бульвары, башни, казаки, // Аптеки, магазины моды, // Балконы, львы на воротах //
И стаи галок на крестах.
Так как подобное зрелище для
мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне остались только старые
бабы да малые ребята.
— Слышь,
мужика Кошкарев барин одел, говорят, как немца: поодаль
и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец.
И на
бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.
— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь —
и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или
мужик, или
баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?
А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть
мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая
баба; столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, — все это сваливалось в кладовые,
и все становилось гниль
и прореха,
и сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве.