Неточные совпадения
Дядя отвечает, что это у
всех одно положение: Орел да Кромы — первые воры, а Карачев
на придачу, а Елец
всем ворам отец. «И мы, — говорит, тоже от своей полиции запираемся, но только
на ночь, а
на что же днем? Мне то и неприятно, что вы меня днем
на улице у ворот оставили...
— Нет. Купцы не допустили: лекаря наняли. Наши купцы разве так бросят? Лекарь говорит: может еще
на поправку пойти, но только голоса уже не будет. Вот мы и приехали сюда с нашим с первым прихожанином хлопотать, чтобы нашего дьякона от нас куда-нибудь в женский монастырь монашкам свели, а себе здесь должны выбрать у вас промежду
всех одного самого лучшего.
— Пустяки какие, — говорит, — у них в Ельце выдумывают. Старики умнее в Ельце жили —
все носили
одного звания: серебряные часы так серебряные, а золотые так золотые; а это
на что
одно с другим совокуплено насильно, что бог разно по земле рассеял.
— Что же, действуй; я в Борисоглебской гостинице
все приготовил. Сквозь
все комнаты открыты будут. Приезжих никого нет-кричите сколько хотите, обижаться будет некому. Отличная гостиница: туда только
одни приказные из палат ходят с челобитчиками, пока присутствие; а вечером совершенно никого нет, и даже перед окнами, как лес, стоят оглобли да лубки
на Полешской площади.
— Что же это такое: я же ему часы с ободком подарил, а он неужели будет ко мне неблагодарный и пустой родственной услуги не окажет? Не могу же я теперь
все дело расстроить. Павел Мироныч вышел при моем полном обещании, что я с ними буду и
все приготовлю, а теперь вместо того что же, я должен, наслушавшись ваших страхов, дома, что ли, остаться или
один на верную погибель идти?
Три верхние номера
все сквозь в
одно были отворены. В
одном на кроватях одежду склали, в другом, крайнем, закуску уставили, а в среднем — голоса пробовать.
И мы с этими словами стали оба спускаться к баркам
на лед. А барки, повторяю вам, тогда ставили просто, без всякого порядка,
одна около другой, как остановятся. Нагромождено, бывало, так страшно тесно, что только между ними самые узкие коридорчики, где насилу можно пролезть и
все туда да сюда загогулями заворачивать надо.
— Берегла сынка столько лет в страхе Божием, а он вот к чему уготовался: тать не тать, а
на ту же стать… Теперь за тебя после этого во
всем Орле ни
одна путная девушка и замуж не пойдет, потому что теперь
все,
все узнают, что ты сам подлет.
— Ну да ведь какое? Вы вот оба в своем виде, а там
на реке
одного человека под лед спустили; два купца
на Полешской площади
все оглобли, слеги и лубки поваляли;
один человек без памяти под корытом найден, да с двоих часы сняли. Я
один и остаюсь при дежурстве, а
все прочие бегают, подлетов ищут…
— А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к своим, — кто из вас хочет умирать своею смертью — не по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под забором у шинка, подобно всякой падали, а честной, козацкой смертью —
всем на одной постеле, как жених с невестою? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?
Картинок у него оказалось штук пять и
все на один сюжет: Микула Селянинович, мужик-богатырь, сражается тележной оглоблей со Змеем-Горынычем; змей — двуглав, одна голова в короне, другая в митре, на одной подпись — Петербург, на другой — Москва.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.