— Я пришла к вам! — продолжала она дрожащим голосом. — Мне можно простить это безумство! Разве мать, которая теряет дочь, не должна изыскивать все средства… Вы врач, даже знаменитый врач. Всюду говорят о вас, вся Россия полна вашим именем. Я вспомнила прошлое, вспомнила те
ужасные часы, в которые я познакомилась с вами под Киевом. В эти часы, вы после Бога, спасли мою дочь, мою Кору.
О, если б мог пересказать я, // Изобразить
ужасный час, // Когда прелестное созданье // Я в униженьи увидал // И безотчетное страданье // В глазах увядших прочитал!
— Жив… Жив… О, милый, славный Горя! — Сколько тебе пришлось пережить за эти
ужасные часы плена, — шептала она взволнованным голосом.
Владимир. Это письмо я писал к ней… прочти его! Вчера я приезжаю к ее кузине, княжне Софье; улучив минуту, когда на нас не обращали внимания, я умолял ее передать письмо Загорскиной… она согласилась, но с тем, чтобы прежде самой прочитать письмо. Я ей отдал. Она ушла в свою комнату. Я провел
ужасный час. Вдруг княжна является, говоря, что мое письмо развеселит очень ее кузину и заставит ее смеяться! смеяться! друг мой! Я разорвал письмо, схватил шляпу и уехал…
И в час ночной, в
ужасный час, // Когда гроза пугала вас, // Когда столпясь при алтаре, // Вы ниц лежали на земле, // При блеске молний роковых // Я убежал из стен святых;
Неточные совпадения
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с
час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась
ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.
Если боязнь, то мучитель
ужаснее богов, к коим человек воссылает или молитву, или жалобу во времена нощи или в
часы денные.
Природа завистливою нам на сей
час казалася, и мы на нее негодовали теперь за то, что не распростирала
ужасного своего величества, сверкая в молнии и слух тревожа громовым треском.
— Ты не поверишь, как мне опостылели эти комнаты, — сказала она, садясь подле него к своему кофею. — Ничего нет
ужаснее этих chambres garnies. [меблированных комнат.] Нет выражения лица в них, нет души. Эти
часы, гардины, главное, обои — кошмар. Я думаю о Воздвиженском, как об обетованной земле. Ты не отсылаешь еще лошадей?
И вдруг из того таинственного и
ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два
часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.