Он пошел в другую комнату и принес сафьянную коробочку. Часто повторяемое князем слово жена как-то грубо и неприятно отзывалось в ушах Печорина; он с первого слова узнал в князе человека недалекого, а теперь убедился, что он даже человек не светский. Серьги переходили
из рук в руки, барон произнес над ними несколько протяжных восклицаний, Печорин после него стал машинально их рассматривать.
Неточные совпадения
— Едва он успел поднять глаза, уж одна оглобля была против его груди, и пар, вылетавший клубами
из ноздрей бегуна, обдал ему лицо; машинально он ухватился
руками за оглоблю и
в тот же миг сильным порывом лошади был отброшен несколько шагов
в сторону на тротуар… раздалось кругом: «задавил, задавил», извозчики погнались за нарушителем порядка, — но белый султан только мелькнул у них перед глазами и был таков.
Минуты три он ходил взад и вперед по комнате, делая разные странные движения
рукою, разные восклицания, — то улыбаясь, то хмуря брови; наконец он остановился, схватил щипцы и бросился вытаскивать карточку
из огня: — увы! одна ее половина превратилась
в прах, а другая свернулась, почернела, — и на ней едва только можно было разобрать Степан Степ…
— Кончив писать, он положил бумагу
в конверт и надписал: Милостивой гос<ударыне> Елизавете Львовне Негуровой
в собственные
руки; — потом кликнул Федьку и велел ему отнесть на городскую почту — да чтоб никто
из людей не видал.
Некоторые
из этих волокит влюбились не на шутку и требовали ее
руки: но ей хотелось попробовать лестную роль непреклонной… и к тому же они все были прескушные: им отказали… один с отчаяния долго был болен, другие скоро утешились… между тем время шло: она сделалась опытной и бойкой девою: смотрела на всех
в лорнет, обращалась очень смело, не краснела от двусмысленной речи или взора — и вокруг нее стали увиваться розовые юноши, пробующие свои силы
в словесной перестрелке и посвящавшие ей первые свои опыты страстного красноречия, — увы, на этих было еще меньше надежды, чем на всех прежних; она с досадою и вместе тайным удовольствием убивала их надежды, останавливала едкой насмешкой разливы красноречия — и вскоре они уверились, что она непобедимая и чудная женщина; вздыхающий рой разлетелся
в разные стороны… и наконец для Лизаветы Николавны наступил период самый мучительный и опасный сердцу отцветающей женщины…
В таком положении мы оставили Лизавету Николаевну, приехавшую
из театра, лежащую на постеле, с книжкою
в руках, — и с мыслями, бродящими
в минувшем и
в будущем.
Печорин с товарищи являлся также на всех гуляньях. Держась под
руки, они прохаживались между вереницами карет к великому соблазну квартальных. Встретив одного
из этих молодых людей, можно было, закрывши глаза, держать пари, что сейчас явятся и остальные.
В Москве, где прозвания еще
в моде, прозвали их la bande joyeuse [веселая шайка (франц.)].
Брошенные на этот холст
рукою художника
в самые блестящие минуты их мифологической или феодальной жизни, казалось, строго смотрели на действующих лиц этой комнаты, озаренных сотнею свеч, не помышляющих о будущем, еще менее о прошедшем, съехавшихся на пышный обед, не столько для того, чтобы насладиться дарами роскоши, но одни, чтоб удовлетворить тщеславию ума, тщеславию богатства, другие
из любопытства,
из приличий, или для каких-либо других сокровенных целей.
Печорину пришлось сидеть наискось противу княгини Веры Дмитриевны, сосед его по левую
руку был какой-то рыжий господин, увешанный крестами, который ездил к ним
в дом только на званые обеды, по правую же сторону Печорина сидела дама лет 30-ти, чрезвычайно свежая и моложавая,
в малиновом токе, с перьями, и с гордым видом, потому что она слыла неприступною добродетелью.
Из этого мы видим, что Печорин, как хозяин, избрал самое дурное место за столом.
Несколько раз обручаемые хотели догадаться, что надо сделать, и каждый раз ошибались, и священник шопотом поправлял их. Наконец, сделав, что нужно было, перекрестив их кольцами, он опять передал Кити большое, а Левину маленькое; опять они запутались и два раза передавали кольцо
из руки в руку, и всё-таки выходило не то, что требовалось.
Хотя некоторый ковшик несколько раз переходил
из рук в руки, странное молчание царствовало в сей толпе; разбойники отобедали, один после другого вставал и молился богу, некоторые разошлись по шалашам, а другие разбрелись по лесу или прилегли соснуть, по русскому обыкновению.
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то
из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной
рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм
в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Держа
в руке чубук и прихлебывая
из чашки, он был очень хорош для живописца, не любящего страх господ прилизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам, или выстриженных под гребенку.
Но господа средней
руки, что на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь
из жира».
И долго еще определено мне чудной властью идти об
руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется
из облеченной
в святый ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…