Неточные совпадения
Печорин в задумчивости не сводил
с нее
глаз, и она частенько исподлобья на
него посматривала.
Сердце мое облилось кровью; пополз я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из
него на поляну, и вот выскакивает прямо к
ним мой Карагёз: все кинулись за
ним с криком; долго, долго
они за
ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул
ему на шею аркана; я задрожал, опустил
глаза и начал молиться.
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда
он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт
его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и
с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я
с презрением, стыдно было мне на
них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой
с своей стройной поступью,
с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом;
он смотрел мне в
глаза своими бойкими
глазами, как будто хотел слово вымолвить.
Она призадумалась, не спуская
с него черных
глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия.
Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она
его поцеловала; она слабо защищалась и только повторяла: «Поджалуста, поджалуста, не нада, не нада».
Он стал настаивать; она задрожала, заплакала.
Вечером я имел
с ним длинное объяснение: мне было досадно, что
он переменился к этой бедной девочке; кроме того, что
он половину дня проводил на охоте,
его обращение стало холодно, ласкал
он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие
глаза потускнели.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж
с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла
глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал
он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет
глаз? Долго я глядел на
него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам
его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как
оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и
с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив
его, стал раскладывать вещи, поставив в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут
он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик
с белыми
глазами.
На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив,
глаза ее
с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти
глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз
они как будто бы ждали вопроса.
Приезд
его на Кавказ — также следствие
его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни
он говорил
с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что
он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут,
он, верно, закрыл
глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
Его наружность была из тех, которые
с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда
глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой.
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из
них никто ничего умнее этого не сказал.
С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в
глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал ее
с глаз: бьюсь об заклад, что завтра
он будет просить, чтоб
его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав лицо к стеклу и не спуская
глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула
ему головой.
В эту минуту я встретил ее
глаза: в
них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни
с кем не кокетничала, — а это великий признак!
Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения. Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил
с большим жаром; она
его рассеянно слушала, смотрела по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее изображалось нетерпение,
глаза ее искали кругом кого-то; я тихонько подошел сзади, чтоб подслушать
их разговор.
Грушницкий целый вечер преследовал княжну, танцевал или
с нею, или vis-а-vis;
он пожирал ее
глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. После третьей кадрили она
его уж ненавидела.
Грушницкий стоял передо мною, опустив
глаза, в сильном волнении. Но борьба совести
с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле
него, толкнул
его локтем;
он вздрогнул и быстро отвечал мне, не поднимая
глаз...
— Благородный молодой человек! — сказал
он,
с слезами на
глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай
их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал
он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала
его щеки.
С тех пор как мы приехали,
он в первый раз поднял на меня
глаза; но во взгляде
его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
Видно, я очень переменилась в лице, потому что
он долго и пристально смотрел мне в
глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду
с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Наружность поручика Вулича отвечала вполне
его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные
глаза, большой, но правильный нос, принадлежность
его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах
его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать
ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями
с теми, которых судьба дала
ему в товарищи.
—
Он стал стучать в дверь изо всей силы; я, приложив
глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего
с этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но
он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав,
он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены на
них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался
он. // На
их полях она встречает // Черты
его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. //
Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то
он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни
с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро
с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь
с нею вальс
он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору,
он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.