Толстые, но красивые губы указывали на развитую с избытком чувственность, но здоровый, яркий
румянец щек, подкрашенный еще морозом, красноречиво доказывал, что пришедший был еще молод и не испорчен.
Но ангелов я — любила: одного, голубого, на жарко-золотой, прямо — горящей бумаге, прямо — трещавшей от сдерживаемого огня. Жаркой еще и от моих постоянных, всегда вскипавших и так редко перекипавших, обратно — вкипавших, одиноко выкипавших слез на печном
румянце щек. И еще одного, земляничного, тоже немецкого, с раскрашенной картинки к немецкому стихотворению «Der Engel und der Grobian» [«Ангел и грубиян» (нем.).]. (Помню слово: «im rothen Erdbeerguss» — в красном земляничном потоке…)
По слезам, которые блестели на его ресницах, по дрожавшему, страстному голосу, по
румянцу щек для нее ясно было, что женщины были не случайною и не простою темою разговора.
Неточные совпадения
Таким образом, уже на прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу, где долго еще у него вертелся на языке всякий вздор: белокурая невеста с
румянцем и ямочкой на правой
щеке, херсонские деревни, капиталы.
Полицеймейстер в ту же минуту написал к нему записочку пожаловать на вечер, и квартальный, в ботфортах, с привлекательным
румянцем на
щеках, побежал в ту же минуту, придерживая шпагу, вприскочку на квартиру Ноздрева.
В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел на темя маленькую темную шапочку, — и никто бы из самых близких к нему козаков не мог узнать его. По виду ему казалось не более тридцати пяти лет. Здоровый
румянец играл на его
щеках, и самые рубцы придавали ему что-то повелительное. Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что
румянец, кажется, не мог пробиться сквозь
щеки. Бровей у нее почти совсем не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
Она очень обрадовалась Штольцу; хотя глаза ее не зажглись блеском,
щеки не запылали
румянцем, но по всему лицу разлился ровный, покойный свет и явилась улыбка.