Изволь, тебя утешить можно. Ты знаешь Оленьку — она, Бедняжка, в князя влюблена. Он для нее езжал ко мне, меж ними Что было, я не знаю, только всё Упало на жену, намеками своими Ты очернил ее! Но я хотел знать правду… и не много Трудился — Оленька призналась: строго Я поступил, — но требует нужда, Она мой дом оставит навсегда.
Ераст. Теперь я понимаю. Так я и ожидал. Значит, в ваших глазах меня очернили; и теперь, что было для меня дорогого на свете, я всего лишен, потому вы считаете меня неосновательным человеком. Ну, что ж делать? Знать, такая судьба, так тому и быть. Но после всего этого позвольте вам сказать два слова.
Всей этой историей воспользовались недоброжелатели Овэна для того, чтобы осмеять и очернить его, хотя он даже с самого начала предприятия не совсем одобрял его.
К<няжна> Софья (в сторону). Бесстыдный! он так же спокоен, как будто читает театральную афишу! Ни одной искры раскаянья в ледяных глазах! Ужели искусство? Нет! Я женщина, но никогда не могла бы дойти до такой степени лицемерия. Ах! для чего одно пятно очернило мою чистую душу?
Едва ли, однако, в этом представится надобность после того, как мы разоблачим на этих столбцах еще одну клевету, которой наши нью-йоркские собратья по перу, без достаточной проверки, очернили репутацию Метью Лозинского, нашего уважаемого гостя и, надеемся, будущего согражданина.