Неточные совпадения
— И та и другие идут без зова, Никита Иванович! Дни наши в руце Божией: ни одной иоты
не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и моему земному житию предел близок: сердце вещун,
не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот долг христианский. Теперь
хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно
знаешь, друг, но
знаешь ли, какой тяжкий грех лежит на ней?
— Пустяки! Московиты ломят всегда прямо и
не умеют пользоваться извилинами: я
знаю их хорошо! — вскричал Шлиппенбах и, видя, что другой полковник
хотел что-то представить ему, махнул с нетерпением рукой и поскакал вперед.
Несмотря на то что баронесса махала из окна платком, давая
знать, чтобы прекратили неровный бой, и приказала выставить над домом флаг в знак покорности, Густав
не хотел никого слушаться,
не сдавался в плен с ничтожным отрядом своим и, казалось, искал смерти.
Слова, произнесенные слепцом, видимо, сделали неприятное впечатление на дух Паткуля,
хотя он
не мог изъяснить себе причину этого неудовольствия. Вскоре, однако ж, успокоился он и продолжал снова оправдание своей политической жизни. Густав
не мог согласиться с дядею; но,
зная пылкий нрав его и потому
не желая ему противоречить, замолчал.
—
Не то читаете вы, дядюшка, на лице моем: я
хотел спросить, почему
знает меня Фриц?
Однако ж дело
не в том: через десять человек Великий Алексеевич посмотрел на меня своими быстрыми черными глазами, врезавшимися в моем сердце, как будто
хотел сказать: вот этот человек
знал бы, как меня приветствовать!
Хотя и
знала она, что весь придворный штат ее перевезется без тревоги чрез воды мариенбургского Ахерона, но кто мог поручиться, чтоб какая сумасшедшая бомба
не чокнулась в крепости с членами ее кухни и погреба, столько сердцу ее близкими?
— Вот в первый раз приход
хочет быть умнее своего пастора! Я
не глупее других;
знаю, что делаю, — сказал он с сердцем и, сидя на своем коньке, решил: быть брачному торжеству непременно через двадцать дней. Никакие обстоятельства
не должны были этому помешать. — Только с тем уговором, — прибавил он, — чтобы цейгмейстер вступил в службу к Великому Алексеевичу, в случае осады русскими мариенбургского замка и, паче чаяния, сдачи оного неприятелю. — Обещано…
— Московиты
не такие варвары, какими я их воображал: они
знали, что ныне день моей свадьбы, и
хотели еще заранее, с полуночи, поздравить меня с батарей своих. Доннерветтер! ныне ж последует сдача нашей крепостцы, и тогда мы расквитаемся с ними.
— Письмом от имени моего попросите его величество кесаря [Известно, что в отсутствие государя Ромодановский уполномочен был правами царскими и носил титло кесаря.] обнародовать указ о прощении Последнего Новика ради его заслуг нам и отечеству; пошлите приятеля Мурзу отыскать его по Чуди — кстати,
не удастся ли где прихлопнуть нагайкою шведского комара — и дайте
знать во дворцовый приказ, чтобы отписали Владимиру сыну Кропотова, десять дворов в Софьине; но горе ему, если он…
захочет отыскивать себе другой род, кроме Кропотова!..
Деревню, в которой провел я первые годы моего детства и которую описываю, называли Красное сельцо. Часто говаривали в ней о Коломне, и потому заключаю, что она была неподалеку от этого города.
Не знаю, там ли я родился, но там, или близко этих мест,
хотел бы я умереть.
Стрельцы мои называли меня своим атаманом: это имя льстило мне некоторое время, но,
узнав, что есть имя выше этого, я
хотел быть тем, чем выше
не бывают на земле. Наслышась о золотых главах московских церквей, о белокаменных палатах престольного города, я требовал, чтобы меня свезли туда, а когда мне в этом отказали, сказал: „Дайте мне вырасти; я заполоню Москву и сяду в ней набольшим; тогда велю казнить всех вас!..” Так-то своевольная душа моя с ранних лет просилась на беды!
Я выполнил точно волю своего благодетеля, потому что хранить тайну умел с детских лет. Ах! почему
не мог я назвать тогда своею матерью пригожую женщину, посещавшую меня тайком, в которой
узнал я со временем Кропотову, жену Семена Ивановича? Она кормила меня своею грудью, любила меня, как сына, и, может статься, была настоящая моя… Нет,
не хочу обманывать себя этою приятною мечтою. Скольких бедствий избавился бы я тогда!
При всяком посещении своем Кропотова целовала меня с нежностию матери, всегда приносила мне дорогие подарки и всегда расставалась со мною, обливая меня горячими слезами. Слезы эти,
не знаю почему, надрывали мне сердце, впрочем
не слишком склонное к нежным ощущениям; после нее мне всегда становилось грустно,
хотя и
не надолго. Боярыню Милославскую, или, что одно и то же, царевну Софию Алексеевну, которую только видел раз, любил я более ее; но о Кропотовой более жалел: она казалась мне такою несчастною!
О своем же происхождении
не только
не хотел, я боялся даже
знать более того, что слышал от самого князя.
Мы хлеб-соль царевны Софии Алексеевны помним;
знаем, что она тебя жалует, и
не хотим ни твоего добра, ни головы твоей.
Когда я
хотел узнать, каким образом могли заменить меня другим в тюрьме и на плахе, избавитель мой объяснил мне, что мой двойник был один из моих товарищей, прискакавший со мною к Троице для убиения царя, что Андрей Денисов, приехавший вслед за мною по приказанию Софии Алексеевны, нашел его у постоялого двора в таком мертвом опьянении, что, если бы вороны глаза у него клевали, он
не чувствовал бы ничего.
Не знаю, что после того говорено оставшимися в церкви; только слышал при выходе шум, ссору; люди Фюренгофа
не хотели долее ему повиноваться.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Я
знаю: дам
хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
А он
не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать
не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел
не вотще; // Но,
знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна
хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Тогда только с соболезнованием
узнали, что у покойника была, точно, душа,
хотя он по скромности своей никогда ее
не показывал.