Неточные совпадения
— Видишь, — вскрикнул он, — голова моего несчастного сына и теперь висит
на перекладине; видишь, как с нее каплет
кровь преступника!..
— Не отдамся живой; не расстанусь с тобою, Семен Иванович! — восклицает он, отправляя
на тот свет нескольких переговорщиков о плене. Утомленный, истекая
кровью, он спорит еще с двумя палашами и наконец, разрубленный ими, отдает жизнь Богу.
Какое-то привидение, высокое, страшное, окровавленное до ног, с распущенными по плечам черными космами,
на которых запеклась
кровь, пронеслось тогда ж по рядам
на вороной лошади и вдруг исчезло. Ужасное видение! Слова его передаются от одного другому, вспоминают, что говорил полковник генерал-вахтмейстеру об охранении пекгофской дороги, — и страх, будто с неба насланный, растя, ходит по полкам. Конница шведская колеблется.
— Война! битва! — повторила его спутница с диким удовольствием. — Пусть дерутся, режутся; пусть сосут друг у друга
кровь! и я потешусь
на этом пиру.
В каком-то безумном молчании Ильза смотрела
на старушку; но, когда услышала, что солдаты ругаются над ее сыном, природное чувство не любви — нет! — но
крови пробудилось в ней — и она оттолкнула рукой солдата, вооруженного головнею.
Отворяй, барон, ворота:
Едем в гости к тебе.
Ты поставь
на стол, у тебя
Что ни лучшего есть:
Свое сердце в желчи, в
крови,
Очи милой своей.
(Денисов лукаво посмотрел
на Владимира), что в тебе самом течет
кровь Милославских.
— Добытое
кровью не отдам, хоть бы сам леший вступился за него! — послышался другой голос. — Отложу долю
на местную свечу Спасу милостивому, другую раздам нищей братии, а остальными и Бог велит владеть. Да вот и жилье: смотри в оба, трус!
— Святой мученик! — горестно воскликнул Владимир при чтении этого места. —
Кровь твоя
на мне и злодеях, проливших ее!..
Земля горела под ним; огненные пятна запрыгали в его глазах. Когда дождь хлестал по лицу, ему казалось, что сатана бросал в него пригорщины
крови. Шатаясь, побрел он, сам не зная куда. Образ
на груди давил его; он его сорвал и бросил в кусты.
— Ура! силен Бог русских! — восклицает царь громовым голосом и навстречу бегущих шведов посылает горящую в его руке гранату. Метко пошла роковая посылка, разодралась
на части и каждому, кому дошла, шепнула смертное слово; каждый
кровью или жизнью расписался в получении ее. Со всех сторон шведы с бешеным отчаянием заступают места падших; но перед Петром, этим исполином телом и душою, все, что
на пути его, ложится в лоск, пораженное им или его окружающими.
Кровь у тебя кипучая; глаза твои разгораются, когда рассказываю тебе о похождениях богатырей и могучих витязей; все у тебя стрельцы да стрельцы
на разуме; мальчик крестьянский не стань перед тобою в шапке — сейчас готов ты сорвать ее и с макушкой.
Вижу, народ зыблется в Кремле; слышу, кричат: „Подавайте царевну!..” Вот палач, намотав ее длинные волосы
на свою поганую руку, волочит царевну по ступеням Красного крыльца, чертит ею по праху широкий след… готова плаха… топор занесен… брызжет
кровь… голова ее выставлена
на позор черни… кричат: „Любо! любо!..”
Кровь стынет в жилах моих, сердце замирает, в ушах раздается знакомый голос: „Отмсти, отмсти за меня!..” Смотрю вперед: вижу сияющую главу Ивана Великого и, прилепясь к ней, сыплю удары
на бедное животное, которое мчит меня, как ветер.
Мать силится загородить его собою, указывает мне
на распятие,
на образ Сергия-чудотворца, умоляет меня именем Бога и святых пощадить ее сына и лучше убить ее, если нужна
кровь Нарышкиных…
Приехав в главную армию, я застал короля
на торжественной колеснице, отнимающего венцы и раздающего их. Все трепетало имени шведского. Что ж из этого для нашего отечества? — думали лифляндцы и по-прежнему шли проливать свою благородную
кровь за упрямство короля.
У стен тюремных раздался с тремя перерывами голос часового: это был знак, что все изготовлено Фрицем. А Роза еще ничего не сделала! Она затрепетала всем телом; из раны
на груди
кровь забила ключом. Несмотря
на свои страдания, она старалась оправиться и отвечала довольно твердо: „Разве я полоумная! разве мне виселица мила?”
„Позвольте ж, я сама…” — перервала Роза, отталкивая первого, подошедшего к ней солдата, села проворно
на скамью, скинула башмак, потом чулок… он был в
крови!
Мысль о спасении помутила взоры Паткуля; он не заметил
крови на ноге избавительницы своей. Роза имела предосторожность вытереть пилу, которую ему подала.
Узник остолбенел. Сердце Розы поворотилось в груди, как жернов;
кровь застыла в ее жилах… она успела только сделать полуоборот головою… в каком-то безумии устремила неподвижные взоры
на дверь, раскрыла рот с посинелыми губами… одною рукою она обнимала еще ногу Паткуля, как будто
на ней замерла; другую руку едва отделила от звена, которое допиливала… В этом положении она, казалось, окаменела.
Свет от лампы скользил
на оконечностях лица швейцарки, заостренных смертию, падал
на черные, длинные косы, сметавшие при движении лекаря пыль с пола,
на уста, подернутые землею, истерзанную грудь и будто из воска вылитую ногу, опоясанную черною
кровью.
Кровь,
кровь ближнего
на этих руках, которых благословения жаждут православные; эти херувимы, рассыпавшиеся по моей одежде, секут меня крыльями своими, как пламенными мечами, вериги, которые ношу, слишком легки, чтоб утомить мои душевные страдания; двадцать лет тяжелого затворничества не могли укрыть меня от привидения, везде меня преследующего.
Неточные совпадения
Солдат опять с прошением. // Вершками раны смерили // И оценили каждую // Чуть-чуть не в медный грош. // Так мерил пристав следственный // Побои
на подравшихся //
На рынке мужиках: // «Под правым глазом ссадина // Величиной с двугривенный, // В средине лба пробоина // В целковый. Итого: //
На рубль пятнадцать с деньгою // Побоев…» Приравняем ли // К побоищу базарному // Войну под Севастополем, // Где лил солдатик
кровь?
Застыл уж
на уколотом // Мизинце у Евгеньюшки, // Хозяйской старшей дочери, // Высокий бугорок, // А девка и не слышала, // Как укололась до
крови;
— Не знаю я, Матренушка. // Покамест тягу страшную // Поднять-то поднял он, // Да в землю сам ушел по грудь // С натуги! По лицу его // Не слезы —
кровь течет! // Не знаю, не придумаю, // Что будет? Богу ведомо! // А про себя скажу: // Как выли вьюги зимние, // Как ныли кости старые, // Лежал я
на печи; // Полеживал, подумывал: // Куда ты, сила, делася? //
На что ты пригодилася? — // Под розгами, под палками // По мелочам ушла!
Дрожу, гляжу
на лекаря: // Рукавчики засучены, // Грудь фартуком завешана, // В одной руке — широкий нож, // В другой ручник — и
кровь на нем, // А
на носу очки!
С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Постепенно, в глазах у всех солдатики начали наливаться
кровью. Глаза их, доселе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали
на свои места и начали шевелиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявляли намерение нечто произнести. Появились ноздри, о которых прежде и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.