Неточные совпадения
— Грубый, железный век! — произнесла Аделаида Горнгаузен с томным жеманством. — Любовники являются
в собственном виде и еще под своим собственным именем! Фи! кастеляны о них докладывают!
В былой, золотой век рыцарства, уж конечно, явился бы он
в одежде странствующего монаха и несколько месяцев стал бы испытывать любовь милой ему особы. — Здесь она тяжело вздохнула, хотела продолжать и вдруг остановилась, смутившись приходом
гостя, награжденного от природы необыкновенно привлекательною наружностью.
Милый
гость говорил приятно и умно, рассказывал, что он определен
в корпус Шлиппенбаха; шутя, прибавлял, что назначен со своим эскадроном
быть защитником гельметского замка и что первою обязанностью почел явиться
в доме,
в котором с детства
был обласкан и провел несколько часов, приятнейших
в его жизни.
Домоправительница особенно желала ему понравиться, чтобы заслужить богатый подарок
в день свадьбы, и потому, распушенная, как пава,
в гродетуровый, радужного цвета, робронд [Робронд (роброн) — старинное дамское платье с кринолином.], стянутая, как шестнадцатилетняя девушка, едва двигаясь
в обручах своих фижм [Фижмы — старинная женская юбка на китовом усе.], она поспешила предстать
в этом наряде на террасу замка, откуда можно
было скорее увидеть прибытие ожидаемого
гостя.
Он прибавлял, что скоро наступит день рождения последней, что ко дню этому делаются большие приготовления
в замке и что со всех концов Лифляндии должны съехаться
в него сотни
гостей: баронов, военных, профессоров, судей, купцов и студентов; а может
быть, и тысячи их соберутся, прибавлял он с коварною усмешкой.
Борис Петрович, произнеся это, бросил карле
в шляпу несколько червонных и, послышав опять стук от хвоста и легкое мурчанье собаки, спешил надеть на себя пышный парик. Карла-дипломат догадался, что он
будет лишний при новом
госте, и, не дожидаясь приказа своего повелителя, неприметно скрылся из ставки.
— Вот каковы ныне служители, дружище! — вздыхая, сказал барон, садясь близ своего
гостя. — А сколько попечений об них!
Пой, корми, одевай, заботься об их здоровье, благодетельствуй им, и, наконец,
в награду тебе, хлопнут под нос дверью!
Так
было заранее приказано,
в случае прихода этих чужеземных
гостей.
На каждом
был отпечаток времени: большая часть
гостей, особенно студенты, выступали с марциальным видом, как бы идя навстречу грозе военной; некоторые робко пожимались
в уголки комнат, как птицы, нахохлившись, прячутся
в густоту дерев, почуяв непогоду.
Долго искали мы также между
гостями и Фюренгофа: его еще не
было в Гельмете.
Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих
были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат к одному семейству если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев, то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и т. д.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный
гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить
в душе своей // Карикатуры всех
гостей.
Они хранили
в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза
в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; //
В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них
гостям // Носили блюда по чинам.
И я,
в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним
в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для
гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.