Неточные совпадения
После этого посещения Густаву представился весь ужас их состояния. Страсть его казалась ему злодеянием. Он видел в
себе величайшего преступника, издевающегося над доверчивым чувством милого, невинного творения; знал, что истребить в
себе этой страсти было невозможно; но, по крайней мере, твердо решился при первом свидании
открыть все Луизе и принести
себя в жертву
для ее спасения.
И когда я теперь вспоминаю эту характерную, не похожую на всех других людей, едва промелькнувшую передо мной фигуру, то впечатление у меня такое, как будто это — само историческое прошлое Польши, родины моей матери, своеобразное, крепкое, по — своему красивое, уходит в какую-то таинственную дверь мира в то самое время, когда я
открываю для себя другую дверь, провожая его ясным и зорким детским, взглядом…
Но это именно бывает у людей «образованного» общества, которые, обогащаясь всякого рода познаниями,
открывают для себя множество целей и путей, но, чтобы достигнуть этих целей, не имеют достаточно сил, да и насчет пути-то оказываются очень ленивы…
Неточные совпадения
— Если вы спрашиваете моего совета, — сказала она, помолившись и
открывая лицо, — то я не советую вам делать этого. Разве я не вижу, как вы страдаете, как это раскрыло ваши раны? Но, положим, вы, как всегда, забываете о
себе. Но к чему же это может повести? К новым страданиям с вашей стороны, к мучениям
для ребенка? Если в ней осталось что-нибудь человеческое, она сама не должна желать этого. Нет, я не колеблясь не советую, и, если вы разрешаете мне, я напишу к ней.
«Она очень свободно
открывает себя предо мною. Я — ничего не мог сказать ей о
себе, потому что ничего не утверждаю. Она — что-то утверждает. Утверждает — нелепость. Возможно, что она обманывает
себя сознательно,
для того чтоб не видеть бессмыслицы. Ради самозащиты против мелкого беса…»
Устав стоять, он обернулся, — в комнате было темно; в углу у дивана горела маленькая лампа-ночник, постель на одном диване была пуста, а на белой подушке другой постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал
себя обиженным, — неужели
для него не нашлось отдельной комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно
открыл дверь на террасу, — там, в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.
Что означало это битье
себя по груди по этому месту и на что он тем хотел указать — это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не
открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался
для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места груди» позор, который он носил на ней и который так давил его совесть.
В сем состоянии не можем мы ничего о Нем сказать, кроме что Он единственно
Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни имела, неизвестен иначе, как только как Он
открывает себя самого в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть
для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более, что Он не есть, нежели что Он есть».