Неточные совпадения
Правда, платил он изредка дань
веку своему, щеголяя
в проповедях схоластическою ученостью, которою голова его была изобильно снабжена, тревожа с высоты кафедры робкие умы слушателей варварскими терминами из физики и математики и возбуждая от сна вечного не только героев Греции и Рима, но даже Граций и Минерву, с которыми он редко где-нибудь расставался.
В наш
век назвали бы его прожектером.
Картина возбудила
в пасторе смех; однако ж он находил
в ней нравственный смысл, добирался источников ее
в северном мифе и доказывал, что Московия имела свой
век рыцарства; но чего он не открыл, так это внутреннее убеждение, что странное изображение Ильи Муромца и Соловья-разбойника имело отношение к единоборству двух современных, высших особ.
— Куда девалась моя лошадь? — вопил
в бешенстве цейгмейстер, немилосердно тормоша своего пленника. — Почему не смотрел ты за нею? Говори, или ты отжил свой
век — ложись живой
в землю!
Несмотря на странности данного Луизе воспитания, которым желали удивить современников (
в наш
век нет уже ничего удивительного), ибо с преподаванием языков шведского, французского и даже латинского учили ее не только стряпать, но и жать рожь; несмотря на то, что с малолетства ее заставляли твердить ролю богатой наследницы, она оттолкнула от себя все обольщения самолюбия.
Слуга, не делая дальнейших расспросов, опрометью побежал
в дом искать кастеляна [Кастелян — смотритель крепости, замка
в Средние
века.] для доклада и дорогою, толкая встречных и поперечных, кричал как сумасшедший, что жених барышнин приехал! Тотчас по всему дому разнеслось одно эхо...
— Грубый, железный
век! — произнесла Аделаида Горнгаузен с томным жеманством. — Любовники являются
в собственном виде и еще под своим собственным именем! Фи! кастеляны о них докладывают!
В былой, золотой
век рыцарства, уж конечно, явился бы он
в одежде странствующего монаха и несколько месяцев стал бы испытывать любовь милой ему особы. — Здесь она тяжело вздохнула, хотела продолжать и вдруг остановилась, смутившись приходом гостя, награжденного от природы необыкновенно привлекательною наружностью.
Несколько дней Густав не являлся
в замок, эти дни были для него
веком пытки! Он хотел быть твердым и переломить себя, так он говорил.
Здесь и у стен печорского монастыря было сборное место русских войск, главное становище, или, говоря языком нашего
века, главная квартира военачальника Шереметева; отсюда, укрепленные силами, делали они свои беглые нападения на Лифляндию; сюда, не смея еще
в ней утвердиться, возвращались с победами, хотя еще без славы, с добычею без завоеваний; с чувством уже собственной силы, но не искусства.
— Оставим эту заблудшуюся овцу.
В лагере нет дома для сумасшедших; так надобно отпустить его туда, где больные одинакою с ним болезнию собрались ватагой. Что делать? Заблуждение их есть одна из пестрот рода человеческого. Предоставим времени сгладить ее. Ум и сердце начинают быть пытливы сообразно
веку,
в который мы живем: наступит, может быть, и то время, когда они присядутся на возвышенных истинах.
— Настала кончина
века и час Страшного суда! Мучьтесь, окаянные нечестивцы! я умираю страдальцем о Господе, — произнес он, пробился сквозь солдат и бросился стремглав с берега
в Лелию. Удар головы его об огромный камень отразился
в сердцах изумленных зрителей. Ужас
в них заменил хохот. Подняли несчастного. Череп был разбит; нельзя было узнать на нем образа человеческого.
В извинение слабости,
веку принадлежавшей, надобно, однако ж, сказать, что люди эти, большею частью дураки только по имени и наружности, бывали нередко полезнейшими членами государства, говоря
в шутках сильным лицам, которым служили, истины смелые, развеселяя их
в минуты гнева, гибельные для подвластных им, намекая
в присказочках и побасенках о неправдах судей и неисправностях чиновных исполнителей, — о чем молчали высшие бояре по сродству, хлебосольству, своекорыстию и боязни безвременья.
—
В наш
век великие способности ума и
в низком звании не диковина.
— Вот это-то и заслуживает удивления
в наш
век!
Князь Вадбольский. Чтоб конь его хоть раз
в жизнь свою спотыкнулся на ровном месте! Пропустить из-под ног зайца, а может быть, красного зверя —
в самой вещи досадно. Только что хвостиком мигнул! Да не
век же горевать, друзья! Если чудак любит русские песни, так мы eго опять заловим на эту приманку; если он любит нас, так сам пожалует; а недруг хоть вечно сиди
в своей берлоге!
Если бы кто из нашего
века перенесся
в это собрание, то подумал бы, что находится
в маскераде или
в старинной портретной галерее.
В борьбе миры с мирами,
С звездами грозный сонм комет,
Пространства бездн времен с
веками,
С луною солнце — с мраком свет.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…