Неточные совпадения
Правда, платил он изредка дань
веку своему, щеголяя
в проповедях схоластическою ученостью, которою голова его была изобильно снабжена, тревожа с высоты кафедры робкие умы слушателей варварскими терминами из физики и математики и возбуждая от сна вечного не только героев Греции и Рима, но даже Граций и Минерву, с которыми он редко где-нибудь расставался.
В наш
век назвали бы его прожектером.
Картина возбудила
в пасторе смех; однако ж он находил
в ней нравственный смысл, добирался источников ее
в северном мифе и доказывал, что Московия имела свой
век рыцарства; но чего он не открыл, так это внутреннее убеждение, что странное изображение Ильи Муромца и Соловья-разбойника имело отношение к единоборству двух современных, высших особ.
— Куда девалась моя лошадь? — вопил
в бешенстве цейгмейстер, немилосердно тормоша своего пленника. — Почему не смотрел ты за нею? Говори, или ты отжил свой
век — ложись живой
в землю!
Несмотря на странности данного Луизе воспитания, которым желали удивить современников (
в наш
век нет уже ничего удивительного), ибо с преподаванием языков шведского, французского и даже латинского учили ее не только стряпать, но и жать рожь; несмотря на то, что с малолетства ее заставляли твердить ролю богатой наследницы, она оттолкнула от себя все обольщения самолюбия.
Слуга, не делая дальнейших расспросов, опрометью побежал
в дом искать кастеляна [Кастелян — смотритель крепости, замка
в Средние
века.] для доклада и дорогою, толкая встречных и поперечных, кричал как сумасшедший, что жених барышнин приехал! Тотчас по всему дому разнеслось одно эхо...
— Грубый, железный
век! — произнесла Аделаида Горнгаузен с томным жеманством. — Любовники являются
в собственном виде и еще под своим собственным именем! Фи! кастеляны о них докладывают!
В былой, золотой
век рыцарства, уж конечно, явился бы он
в одежде странствующего монаха и несколько месяцев стал бы испытывать любовь милой ему особы. — Здесь она тяжело вздохнула, хотела продолжать и вдруг остановилась, смутившись приходом гостя, награжденного от природы необыкновенно привлекательною наружностью.
Несколько дней Густав не являлся
в замок, эти дни были для него
веком пытки! Он хотел быть твердым и переломить себя, так он говорил.
Здесь и у стен печорского монастыря было сборное место русских войск, главное становище, или, говоря языком нашего
века, главная квартира военачальника Шереметева; отсюда, укрепленные силами, делали они свои беглые нападения на Лифляндию; сюда, не смея еще
в ней утвердиться, возвращались с победами, хотя еще без славы, с добычею без завоеваний; с чувством уже собственной силы, но не искусства.
— Оставим эту заблудшуюся овцу.
В лагере нет дома для сумасшедших; так надобно отпустить его туда, где больные одинакою с ним болезнию собрались ватагой. Что делать? Заблуждение их есть одна из пестрот рода человеческого. Предоставим времени сгладить ее. Ум и сердце начинают быть пытливы сообразно
веку,
в который мы живем: наступит, может быть, и то время, когда они присядутся на возвышенных истинах.
— Настала кончина
века и час Страшного суда! Мучьтесь, окаянные нечестивцы! я умираю страдальцем о Господе, — произнес он, пробился сквозь солдат и бросился стремглав с берега
в Лелию. Удар головы его об огромный камень отразился
в сердцах изумленных зрителей. Ужас
в них заменил хохот. Подняли несчастного. Череп был разбит; нельзя было узнать на нем образа человеческого.
В извинение слабости,
веку принадлежавшей, надобно, однако ж, сказать, что люди эти, большею частью дураки только по имени и наружности, бывали нередко полезнейшими членами государства, говоря
в шутках сильным лицам, которым служили, истины смелые, развеселяя их
в минуты гнева, гибельные для подвластных им, намекая
в присказочках и побасенках о неправдах судей и неисправностях чиновных исполнителей, — о чем молчали высшие бояре по сродству, хлебосольству, своекорыстию и боязни безвременья.
—
В наш
век великие способности ума и
в низком звании не диковина.
— Вот это-то и заслуживает удивления
в наш
век!
Князь Вадбольский. Чтоб конь его хоть раз
в жизнь свою спотыкнулся на ровном месте! Пропустить из-под ног зайца, а может быть, красного зверя —
в самой вещи досадно. Только что хвостиком мигнул! Да не
век же горевать, друзья! Если чудак любит русские песни, так мы eго опять заловим на эту приманку; если он любит нас, так сам пожалует; а недруг хоть вечно сиди
в своей берлоге!
Если бы кто из нашего
века перенесся
в это собрание, то подумал бы, что находится
в маскераде или
в старинной портретной галерее.
В борьбе миры с мирами,
С звездами грозный сонм комет,
Пространства бездн времен с
веками,
С луною солнце — с мраком свет.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Неточные совпадения
А ведь долго крепился давича
в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись,
век бы не добился толку.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон
веков до нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не
в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый
век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
В той ли вотчине припеваючи // Доживает
век аммирал-вдовец, // И вручает он, умираючи, // Глебу-старосте золотой ларец.
Оно и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. // И так я на
веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину //
В останные часы, // Молчу и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»