Неточные совпадения
Он ужимист в
своих движениях, уступчив или увертлив в речах, глаза и
уши его всегда на страже.
Минуты эти канули в вечность — он встрепенулся, поднял голову, заложил за
уши черные кудри
свои и осмотрелся кругом.
— Какой мороз! — сказал ее товарищ, нахлобучив плотнее
свою шапку и подвязывая себе бороду платком. — Того и гляди, что оставишь нос и
уши в этом чухонском городке, который ближе бы назвать городскими слободками. Там палаты, около них жмутся мазанки; здесь опять палаты, и опять около них мазанки, словно ребятишки в лохмотьях связались в игру с богатым мужиком. А меж ними луга да площади, как будто нарочно, чтоб ветру ходить было разгульнее!
Лишь только герцог продирал глаза, вы могли видеть это огромное нечто в приемной зале его светлости смиренно сидящим у дверей прихожей на стуле; по временам оно вставало на цыпочки, пробиралось к двери ближайшей комнаты так тихо, что можно было в это время услышать падение булавки на пол, прикладывало
ухо к замочной щели ближайшей комнаты и опять со страхом и трепетом возвращалось на цыпочках к
своему дежурному стулу.
— В другой раз прячь получше
свои толстые жабры, пышные губки и бородавку на
ухе, а карлом
своим не хвастайся.
Здесь, у золотого карниза, где изображен сатир, выкидывающий козьими ногами затейливый скачок, улыбнулись ему тогда-то; тут, у мраморного стола, положили на плечо могущую и многомилостивую руку, которую он тогда ж поцеловал; далее светлейший, ущипнув его в пухлую, румяную щеку, подвел к огромному зеркалу, только что привезенному из Венеции, чтобы он полюбовался на
свою рожу и лысую голову, к которой сзади приклеены были ослиные
уши.
— Ваша светлость, — отвечал Липмаи униженно и с усмешкой, расшевелившею его
уши, — не желаете, конечно, заставлять меня приобретать вновь неоцененное доверие ваше, которое я почитал уже
своею неотъемлемою наградой за столь многолетние опыты моего к вам усердия и преданности. И я думаю…
Остерман, сын пастора вестфальского местечка Бокума, потом студент Иенского университета, где запасался обширными знаниями, шутя и ставя профессору восточных языков (Керу)
своею любезностию рога и
своими остроумными куплетами ослиные
уши, там же за честь
свою поцарапал кого-то неловко и оттуда бежал в тогдашнее пристанище людей даровитых — под сень образователя России.
Вице-канцлер, внимая разительным убеждениям Бирона, сделал из руки щит над
ухом, чтобы лучше слышать, поднимал изредка плеча, как бы сожалея, что не все слова слышать может, однако ж к концу речи герцога торопливо, но крепко пожал ему руку, положил перст на губы и спешил опустить
свою руку на трость, обратя разговор на посторонний предмет.
Злодей собирался дорезать
своего врага по суставам, зашевелил
уши в знак торжества, но, поймав на лету ужасный взгляд Волынского и движение его руки к огромному медному шандалу, постигнув в этом взгляде и движении верную себе смерть, спешил униженно поклониться и присовокупил...
Эйхлер говорил с таким убеждением, с таким жаром злодейского восторга, так живо описал
свои планы, что у старика отошло сердце, как от вешнего луча солнца отходит гад, замиравший в зиму; огромные
уши зашевелились под лад сердца, словно медные тарелки в руках музыканта, готового приударить ими под такт торжественной музыки. Пожав руку племяннику, Липман произнес с чувством тигрицы, разнежившейся от ласк
своего детенка...
— Ни слова более, мой дорогой, ни слова более! Подозревать вас — все равно что подозревать себя. Вы моя радость, моя утеха на старости; вами я не умру, ибо я весь в вас. Кабы я знал… ох, ох! кто без ошибок?.. не привел бы сюда этих глупцов, не подставил бы
ушей для их басен, которые тянут их теперь, будто пудовые сережки. Эй! слушайте! — вскричал Липман
своей команде, — если один из вас пикнет, что я нашел племянника в этих дьявольских развалинах, то видите (он указал на Неву)… в куль, да в воду!
Нас не так скоро послушают — мы слывем озорниками, может статься и проговоримся; а ты нас поддержи: государыня жалует тебя больше нашего; стоит тебе зажурчать сладкою
своею речью, так поневоле развесишь
уши и ретивое заговорит с тобою заодно.
— Опасные люди!.. — сказал Бирон, наклонясь почти к
уху государыни. — Я вам уж докладывал, что они замышляют… Еще ныне получил я тайные известия о худых намерениях… заговор… статься может, они выбрали этот случай… есть важные сообщники… но я взял
свои меры.
Видите ли, как она из-за колонны вытягивает шею, будто пеликан из гнезда
своего, стерегущий птенцов от хищного зверя; видите ли, как сверкает ее одинокий глаз и роет во мраке и удит в нем предметы, как она жадным
ухом прислушивается ко всему, что только движется.
— Боже мой! да эти буяны так забылись в присутствии моем, что у меня в
ушах ломит от их крику. Пожалуй, чего доброго, возьмутся за святые волоса!.. Я обоим вам приказываю замолчать, — вскричала грозно государыня, — я это все разберу после, в
свое время. Все ли у вас пары налицо? — прибавила она, немного погодя, смягчив голос. Обращение было сделано к кабинет-министру.
Неточные совпадения
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж тем // Разумный толк без пошлых тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих
ушей // Свободной живостью
своей.
— Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще
своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие
уши, на-ка пощупай рукою.
— Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в
своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за
ушами пальцем.
Сюжет становился ежеминутно занимательнее, принимал с каждым днем более окончательные формы и наконец, так как есть, во всей
своей окончательности, доставлен был в собственные
уши губернаторши.
Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он поднес пальцы к
ушам своим.