Наконец, нити снега зачастили, словно мотки у проворной мотальщицы на воробе, сновались между
небом и землей, будто вниз и вверх, так что в глазах рябило и все предметы казались пляшущими; около заборов вихорь крутил снег винтом и навевал сугробы; метель скребла окошки, ветер жалобно укал, будто просился в домы; флюгера на домах кричали.
Неточные совпадения
От этого учения
и гаремного воспитания ее сочетались в душе Мариорицы, пламенной, мечтательной,
и фатализм магометанский
и мистицизм христианский, так что в
небе, созданном ею, обитали
и чистейшие духи
и обольстительные девы пророка, а на
земле все действия человека подчинялись предопределению.
В другой день, на другое пожатие она отвечает ему тем же…
и ей кажется в эту минуту, что
земля и небо готовы перед ней
и над ней раскрыться.
Пускай букашки, цепляясь за былинки, топорщатся на Парнасус; пусть рыбачишка холмогорский в немецкой
земле пищит
и верещит на сопелке свою одишку на взятие Хотина, которую несмысленые ценители выхваляют до
небес: моя труба зычит во все концы мира
и заглушит ее; песенка потонет в 22 205 стихах моей пиимы!
Этот кусок льду, облегший былое я, частицу бога, поглотивший то, чему на
земле даны были имена чести, благородства, любви к ближним; подле него зияющая могила, во льду ж для него иссеченная; над этим чудным гробом, который служил вместе
и саваном, маленькое белое существо, полное духовности
и жизни, называемое европейцем
и сверх того русским
и Зудою; тут же на замерзлой реке черный невольник, сын жарких
и свободных степей Африки, может быть, царь в душе своей; волшебный свет луны, говорящей о другой подсолнечной, такой же бедной
и все-таки драгоценной для тамошних жителей, как нам наша подсолнечная; тишина полуночи,
и вдруг далеко, очень далеко, благовест, как будто голос
неба, сходящий по лучу месяца, — если это не высокий момент для поэта
и философа, так я не понимаю, что такое поэзия
и философия.
— О! я буду молить бога дать мне уразуметь все, что есть прекрасного, дорогого в любви на
земле и в
небе, соберу в груди моей все сокровища ее, весь мир любви, отрою все заповеданные тайны ее
и буду истощать их для тебя, милый друг! Сердце научит меня находить для тебя новые ласки, каждый день изобретать новые.
И господь услышал этот завет на пороге смертном, принял это условие
земли с
небом, уберег его сквозь все препятствия человеческие
и вручил по назначению.
«Ты обещал мне
небо на
земле —
и дал мне его. Виноват ли ты, что не мог сделать его вечным? ведь ты не бог! За блаженство, которое я вкусила, пошли он мне тысячу мук, все не покроет этого блаженства. Ты с своей стороны мне ничего не должен — ты дал мне более, нежели я ожидала; с тобою узнала я благо, какого
и самые горячие мечты мои не обещали мне. Теперь мое дело жить
и умереть для тебя, для твоего спокойствия, счастия
и славы.
Это послание было одно из тех, от которых неопытную девушку бросает в одно время
и в пламя
и в дрожь, от
земли на
небо, в атмосферу, напитанную амброю, розой
и ядом, где сладко, будто под крылом ангела,
и душно, как в объятиях демона, где пульс бьется удвоенною жизнью
и сердце замирает восторгами, для которых нет языка.
Ожидания двенадцатого часа исполнены душевной тревоги. В этот час все уляжется во дворце
и месяц уйдет за снежную окрайницу
земли. А теперь как все везде суетится! назло ей каким ярким светом налился месяц! как ослепительно вырезывается он на голубом
небе! Только по временам струи облачков наводят на него легкую ржавчину или рисуются по нем волнистым перламутром. Как пышет свет этого месяца на серебряный мат снегов
и преследует по нем малейшие предметы! Где укрыться от этого лазутчика?
Пурга стоит всяких морских бурь: это снежный ураган, который застилает мраком
небо и землю и крутит тучи снегу: нельзя сделать шагу ни вперед, ни назад; оставайтесь там, где застала буря; если поупрямитесь, тронетесь — не найдете дороги впереди, не узнаете вашего и вчерашнего пути: где были бугры, там образовались ямы и овраги; лучше стойте и не двигайтесь.
Неточные совпадения
Я жил тогда в Одессе пыльной… // Там долго ясны
небеса, // Там хлопотливо торг обильный // Свои подъемлет паруса; // Там всё Европой дышит, веет, // Всё блещет югом
и пестреет // Разнообразностью живой. // Язык Италии златой // Звучит по улице веселой, // Где ходит гордый славянин, // Француз, испанец, армянин, //
И грек,
и молдаван тяжелый, //
И сын египетской
земли, // Корсар в отставке, Морали.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб
и шинелей, пудря усы людей
и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже
и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий
и сердце
и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию,
и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других
землях и под полуденным роскошным
небом.
Зажмуря глаза
и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от
небес и от
земли, соединяется в один звукосогласный хор, не переча друг другу.
Чего нет
и что не грезится в голове его? он в
небесах и к Шиллеру заехал в гости —
и вдруг раздаются над ним, как гром, роковые слова,
и видит он, что вновь очутился на
земле,
и даже на Сенной площади,
и даже близ кабака,
и вновь пошла по-будничному щеголять перед ним жизнь.
И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на
небесах не более постоянства, чем на
земле.