Неточные совпадения
Только что умолкли языки в колоколах, возвестившие конец обедни,
все богомольцы, поодиночке, много по двое, идут домой, молча, поникнув
головою.
А одежа, одежа, мое дитятко,
вся, как жар, горела; на
голове шапочка, золотом шитая, словно с крыльями; в руке волшебная тросточка с серебряным набалдашником: махнет ею раз, другой, и версты не бывало!» Но я с старушкою заговорился.
По одежде он не солдат, не офицер, хотя и в мундире; наружность его, пошлую, оклейменную с ног до
головы штемпелями нижайшего раба, вы не согласились бы взять за
все богатства мира.
При этом вопросе свинцовый нос Подачкина побелел; матушка его необыкновенно дрогнула плечами и затрясла
головой, как марионетка, которую сильно дернули за пружину. Этот вопрос поднял
всю нечисть со дна их душ.
После третьего ушата хохол повис назад, как ледяная сосулька, череп покрылся новым блестящим черепом, глаза слиплись, руки приросли к туловищу;
вся фигура облачилась в серебряную мантию с пышными сборами; мало-помалу ноги пустили от себя ледяные корни по земле. Еще жизнь вилась легким паром из уст несчастного; кое-где сеткою лопалась ледяная епанча, особенно там, где было место сердца; но вновь ушат воды над
головою — и малороссиянин стал одною неподвижною, мертвою глыбой.
В его
голове и сердце
все было эдем, восторги, райские минуты, за которых не взял бы веков;
все было я и она!
Здесь Артемий Петрович остановился, посмотрев зорко на секретаря. Этот не думал отвечать.
Все, что говорил кабинет-министр, была, к несчастию, горькая существенность, но существенность, которую, при настоящих обстоятельствах и с таким пылким, неосторожным характером, каков был Волынского, нельзя было переменить. Зуда пожал только плечами и покачал опять
головой.
В то самое время, когда Волынской, влюбчивый, как пылкий юноша, беседовал таким образом с своею страстью, портрет его жены, во
всем цвете красоты и счастия, с улыбкою на устах, с венком на
голове, бросился ему в глаза и, как бы отделясь от стены, выступил ему навстречу. Совесть заговорила в нем; но надолго ли?.. Взоры его обратились опять на магические слова: твоя Мариорица, и
весь мир, кроме нее, был забыт.
И
вся многочисленная дворня, бывшая в комнате, окружив своего владыку и преклонив
голову, пала к нему в ноги, как морские волны, прибитые взмахом ветра к подножию колонны, стоящей посреди пристани.
Горничная искренно любила свою госпожу, и нельзя было не любить ее. Обворожительная своею красотой и детскою добротою сердца, Мариорица казалась существом, похищенным из двух раев — магометова и христианского. Груне гораздо было бы приятнее повести любовное дело, в котором она могла бы показать
все свое мастерство и усердие, нежели шпионить против нее, но выступить из повеления Липмана, обер-гофкомиссара, любимца Биронова и крестника государынина, можно было только положа
голову в петлю.
Мысли за мыслью, догадки за догадкой вязались в
голове ее; вдруг одно страшное сомнение мелькнуло пред ней и
всю ее обхватило… сердце ее то кипело, как разожженная сера, то стыло, будто под ледяной рукой мертвеца.
При этом ответе, в котором выразилась
вся сила души Мариулы, она подняла
голову и потом спросила, куда ей идти на пытку.
Каждый из них, облитый с
головы до ног золотом, казался горящим пуком,
все они — золотою цепью, к которой, увы! за порогом невидимо примыкала железная, опутавшая
всю Россию.
— Добро,
все добро,
все семя для богатой жатвы! Ты золотая
голова; тебя бы надо в кабинет-министры.
Бирона ожидала у подъезда золотая карета,
вся в стеклах, так что сидевший в ней мог быть виден с
головы до пят, как великолепное насекомое, которое охраняет энтомологист в прозрачной коробке.
При слове «дворец» Мариорица, вооруженная с ног до
головы всеми возможными обольщениями, предстала пред него.
Это возражение свалило было с ног
всю стрелковую линию доводов, готовых выступить против чудака; но Иван, погладив немногие волосы, окаймившие его лысую
голову, поправился и отвечал...
Зуда только что увидал
голову одного из гостей, убежал во
все лопатки.
Остались только на ступенях сцены три друга, в прежнем положении на коленах, опустив печально
голову, и посреди сцены Волынской, прежний Волынской, во
всем величии и красоте благородного негодования, выросший, казалось, на несколько вершков, отрясая свои кудри, как гневный лев свою гриву, подняв нахмуренное чело и пламенные взоры к небу — последней защите отечеству против ее притеснителя.
От радости дрожит Мариула, увидев свою дочь, едва верит, что у ней, осматривает ее с ног до
головы. В восторге цыганка забывает
все прошедшее. Одно, что ее беспокоит, так это бледность Мариорицы. Бедная похудела с того времени, как она видела ее в первый раз в Петербурге, и
все от любви к нему, к негодному обманщику Волынскому!
При этом слове кровь ударила в
голову Мариорицы,
все в глазах ее запрыгало и закружилось.
— Чудные вещи слышу я!.. Чему и кому верить?.. — произнесла Анна Иоанновна, качая
головой; потом взяла бумаги из рук Эйхлера, читала их про себя, перечитывала и долее
всего останавливалась на мнении Волынского, которое состояло в следующих выражениях: «Один вассал Польши может изъявить свое согласие на вознаграждение, но русский, храня пользы и честь своего отечества, как долг велит истинному сыну его, не даст на сие своего голоса».
Встал дыбом волос на
голове Артемия Петровича; он
весь дрожал.
Наскоро оделся кабинет-министр и отправился во дворец. Внезапному его там появлению изумились, как удивились бы появлению преступника, сорвавшегося с цепи. Придворные со страхом перешептывались; никто не смел доложить о нем императрице. Недолго находился он в этом положении и собирался уж идти далее, прямо в кабинет ее величества, как навстречу ему, из внутренних покоев — Педрилло. Наклонив
голову, как разъяренный бык, прямо,
всею силою, — в грудь Волынского. На груди означился круг от пудры.
Большой статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в произношении — пришепетывание, и большая во
всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как я его запомню, — наружность, с которою он умел не только прослыть и быть человеком àbonnes fortunes, [удачливым (фр.).] но нравиться всем без исключения — людям всех сословий и состояний, в особенности же тем, которым хотел нравиться.
Неточные совпадения
Он был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто
всё предвидит, // Чья не кружится
голова, // Кто
все движенья,
все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и
всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной // Назвать; но с
головы до ног // Никто бы в ней найти не мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка
вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на
голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине // При вдохновительной луне.
Прошла любовь, явилась муза, // И прояснился темный ум. // Свободен, вновь ищу союза // Волшебных звуков, чувств и дум; // Пишу, и сердце не тоскует, // Перо, забывшись, не рисует // Близ неоконченных стихов // Ни женских ножек, ни
голов; // Погасший пепел уж не вспыхнет, // Я
всё грущу; но слез уж нет, // И скоро, скоро бури след // В душе моей совсем утихнет: // Тогда-то я начну писать // Поэму песен в двадцать пять.