Неточные совпадения
По молодости лет и неопытности моей, я думал,
что если предложу благодарность, так навлеку на себя страшные последствия.
Что ж,
если бы его нашли и задержали, прошлого не воротишь, решенного не перерешишь.
— Могла бы иметь более опасные последствия,
если б не этот милый человек. Он поднял меня вовремя, отвел в магазин, где мне тотчас приложили примочку, и был так добр, так обязателен,
что не хотел отпустить меня одного домой. Родной сын не мог бы для меня больше сделать.
Я давно выкинул бы его из окна,
если бы не удерживала меня мысль,
что оскорблю и прогневлю там, на небе, мою дорогую Агнесу.
— Военный, — заметил Сурмин, — все равно,
что кочевник, сегодня разбивает здесь свою палатку,
если она у него есть, а дня через два, глядишь, очутился за сто верст.
—
Если девушка сказала мужчине,
что она его любит, так обручилась с ним навсегда;
если ж в увлечении страсти поцеловала его, она сочеталась с ним союзом, над которым нет уже власти ни отца, ни матери, нет власти земной. Только смерть одного их них может его разорвать. Это два акта сердечного священнодействия, ими шутить нельзя.
Один из студентов объявил,
что если следует исключить кого-либо из общества, так скорее всего вещуна. Начался спор, крик; один голос пересиливал другой.
Если б при заговорщиках было оружие, оно заблистало бы непременно. Но Владислав вскоре утишил войну, объявив,
что лучше всем разойтись,
чем в начале заседания из бабьего предрассудка возбуждать раздор.
Никто из вас не отвергнет,
что если в начинании патриотического дела нужно страстное увлечение, то и не менее глубокая обдуманность нужна в начертании плана действий.
Суздилович открыл было рот, чтобы опять спорить, но сидевший подле него шепнул ему,
что он воротится домой голодный,
если будет продожать спор, и тот замкнул уста.
— Время родит вождей, — отвечал воевода. — Наше войско многочисленно и одушевлено патриотизмом, но до времени притаилось по домам. Оно выступит из земли, когда мы кликнем ему клич, и удивит мир своим появлением. Покуда оно худо вооружено, худо обмундировано; но
если нужно будет, косари наши, в белых сермягах, также сумеют резать головы москалей, как они привыкли косить траву. Мы видели,
что во время французской революции нестройные сброды санкюлотов, босоногих воинов, побеждали регулярные армии.
Михайло Аполлоныч угадывал,
что Лиза сделала на него сильное впечатление, и почел бы себя счастливым,
если бы мог назвать его членом своего семейства.
— Да, — сказала Тони, — я по этой части большая чудачка. Например, я верю,
что счастье и несчастье посылаются нам по предназначенью свыше. Конечно,
если встречусь с невзгодами жизни, я не останусь пассивной страдалицей, не опущу по-турецки руки. О! тогда, вооружась всеми силами моей души, всеми средствами моего умишка, я пойду против этих невзгод. Но
если они одолеют, я не предамся отчаянию, а безропотно скажу: они не от меня, так мне предназначено, так Богу угодно, — и мне будет легче.
Сурмин с изумлением и невольным восторгом посмотрел на Тони, которую он не видал никогда так поэтически увлекательной. Лиза улыбнулась, — ее подруга говорила красноречием ее сердца, говорила то,
что бы она сказала,
если бы только могла.
— Эти глупые пастухи имели, однако ж, Телля и много ученых знаменитостей, этот маленький народец пастухов стоит века цел и могуч среди других народов, в тысячу раз его могучее своими войсками и богатством. Ни одна политическая буря в соседних странах не поколебала его. Отчего? Оттого,
что нравственные силы этого народца велики. Желал бы очень встретить вас года через четыре, пять, и уверен,
что вы, познакомясь с опытами жизни, —
если не пропадете, — заговорите другое.
— В этом случае вы говорите, вероятно, от себя, — продолжал Сурмин, — поляки и Киев считают своим законным достоянием. Посмотрите, как они там работают. Уже
если рука протянулась, так брать все,
что глазами воображения можно взять до Черного моря. Я повторяю свой вопрос: где же в православном, русском по числу населения крае польская национальность? Одни паны не составляют еще ее, как мы сказали.
— Отец его жены, конечно, не погнушался отдать дочь свою за белорусца, — отозвался Ранеев с какой-то горечью в голосе, — потому
что уверен был в твердости и честности его характера, уверен был,
что ни брат его,
если он у него есть, ни он сам не изменит своему долгу и чести, хотя бы сулили ему номинацию не только в пулковники, но и в воеводы.
— Опять все та же история! Разве не клялся я тебе Маткой Божьей и всеми святыми,
что люблю тебя одну.
Если езжу к Леденцовой, так для того, чтобы меня считали ее женихом. Она служит нам ширмами, за которыми прячем нашу связь. Поймешь ли ты, я берегу твое имя, твою честь. Кто мешал бы мне жениться на ней,
если бы я хотел.
— Ну, полно бесноваться, душка, ты остаешься для меня навсегда, мой милый, бесценный друг, которую не променяю ни на каких барышень, которую буду любить до гроба. Перестань хмуриться, улыбнись, моя краса. Поверь,
что ты не можешь иметь друга более тебе преданного, готового пожертвовать тебе своею жизнью.
Если после этого ты будешь ревновать меня, так лучше расстанемся.
— Вы знаете, милый Юстиниан Павлович,
что я всегда счастлива, когда могу сделать для вас приятное, — сказала она. — По адресу, который вы мне даете, я вижу,
что он живет недалеко, полчаса ходьбы, не более; да
если бы мне пришлось для вас на край Москвы, я сделаю это с величайшим удовольствием.
В разговоре о состоянии умов в западных губерниях он заверял,
что кроме безрассудных гимнов и революционных знаков в одежде все обстоит благополучно и
что русским правительством приняты решительные и строгие меры к погашению революции,
если б она, паче чаяния, вспыхнула в этом крае.
Да
если б и не ошибался,
что может он предпринять?
Пожалуйста, в разговоре о нынешней революции успокойте ваших компатриотов, скажите,
что правительство приняло энергические меры к потушению пожара,
если он сильно вспыхнет.
— Все,
что могу, сделаю для вас, — отвечала Даша, несколько смущенная таинственностью предложения, —
если вы удостаиваете меня доверия, так я, конечно, не употреблю его во зло. Я привыкла хранить секреты по делам, которые на руках у брата моего, а я переписываю; да, считаю за очень дурной поступок передавать другим то,
что мне не принадлежит.
— Не в пору же тронулись вы в путь, батюшка, — сказал он, разразясь добродушным смехом. — Вам до места вашего назначения, как до северного полюса. Все места до него заняты неприятелем, того и гляди нагрянет сюда. Я получил сейчас приказание сняться с моего поста и ретироваться. Закусите-ка на скорую руку,
чем Бог послал, и марш с нами,
если не хотите попасться в плен. Да на
чем вы сюда?
Любовь к Лизе, как прилив и отлив моря, то набегала на его сердце бурными, кипучими волнами, то успокаивалась на мысли,
что если она к нему равнодушна, так он пустит свои горячие надежды по ветру и по-прежнему обратится к одним заботам о благосостоянии матери и сестер.
— Право, не помню, — отвечал он, наливая другую чашку. —
Если бы смел, я предложил бы вам вступить со мной в дележ из цибика, только
что початого.
— О! и я за это ручаюсь сама. Но искушения ежедневных сближений с красивым, пылким, умным молодым человеком… К тому ж кузен, хоть и седьмая вода на киселе… родственные отношения, под прикрытием которых говорится многое,
чего не дозволено постороннему, высказываются тайны сердечные красноречиво, с жаром… ныне, завтра, месяцы… И металл поддается. Сердце — не камень. Лизавета Михайловна в поре разгара страстей, кипучая натура… И вы не удивитесь,
если они оба потеряли головы.
— Глаз мой верен. Да,
если б не вино, не стал бы городить такой вздор, особенно к концу вашего спора. Сравнивая свою судьбу со счастливой жизнью вашего адвоката, он высказал перед нами тайну своего сердца. Заметили ли, как Лизавета Михайловна при появлении его сделалась белее скатерти на чайном столе? Рука ее задрожала так,
что, я думала, чайник выпадет и произойдет какой-нибудь скандал. Видели ли вы все это?
— Хорошо бы,
если б это так было. Но я могу сказать еще более, могу сказать то,
что видела собственными глазами. Уж не негодование за оскорбление патриотического чувства, а доказательство истинной любви…
—
Если вы уважаете эту девушку, так, конечно, не смех возбудит мой рассказ. Еще оговорку. У меня один сын; каков ни есть, он дорог матери. Отними его, Господи, у меня,
если я хоть в одном слове покривлю душою в том,
что вам передаю. Слушайте же.
— И я буду его врагом.
Что ж вам и тогда в сердце, которое в другой раз так любить не может, измятом, разбитом, сокрушенном? Я обманула бы вас,
если бы отдала вам руку свою, не отдав вам нераздельно любви своей. Хотите ли жену, которая среди ласк ваших будет думать о другом, хоть бы для нее умершем?
— Друзьями, — договорил Сурмин, глубоко вздохнув. — Я у ног ваших, преданный вам еще более,
чем когда-либо.
Если постигнет вас какое-либо несчастье… (молю Бога отвратить его от вас), жизнь ваша не усыпана розами… могут быть случаи… обратитесь тогда ко мне, и вы найдете во мне человека, готового пожертвовать вам всем,
чем может только располагать.
— Я могла бы утешить, осчастливить его,
если бы не отказала Сурмину. Слава Богу, он этого не знает, может быть, думает,
что и сам Сурмин не делал мне предложения. Воротить прошедшего невозможно, я исполнила свой долг, к тому же… Тони любит его, я это заметила, — думала Лиза, и эта мысль несколько успокаивала ее совесть.
— Напиши завтра к Сурмину,
что я очень нездоров и желал бы его видеть, — прибавив, —
если возможно. Я так люблю его. Он знает все тайны моей жизни. Кстати, напиши Зарницыной о нашей потере.
— Так или сяк, я должен покончить со своими мучениями.
Если вы знаете мое гнусное дело, так должны знать,
что оно случилось очень давно. Погубить меня можно, но прошедшего для Михайлы Аполлоныча не воротишь.
— Не вы, а Ранеев судья мой. Доставьте мне только случай увидеть его. больше ни о
чем не прошу, предупредите обо мне. Он сжалится над этим безвинным мальчиком, а
если нет, да будет воля Божья.
— Не забудь,
что буду тебе говорить, Володя. Какое злое искушение придет тебе на ум, помолись Спасителю, чтобы не допустил тебя совершить его. Помни, ни одно худое, бесчестное дело не проходит мимо очей всевидящего Бога.
Если злодей и кажется счастлив, не верь этому: есть в душе его обличитель, который не дает ему покоя. Не играй в карты, будь честен.
Я прежде любил заливать водкой угрызения совести, но тут вскоре решительно отказался и объявил наотрез посетившим меня приятелям по карточной игре,
что если не доставят мне средств бежать из тюрьмы, так я выведу сообщников своих на чистую воду.
—
Если бы смел, предложил бы вам хоть двадцатую долю того,
что…
Нашлись чиновники, намекнувшие ей о возможности сделать львиный раздел ему, но она была глуха ко всем искушениям и объявила,
что если кто осмелится дотронуться до ценных вещей и денег, оставшихся после покойника, до приезда законного наследника, так даст немедленно знать об этом Настасье Александровне.
— Ну, так придется верить магнетическому току ваших глаз.
Если вы не говорили, так хотели мысленно позвать меня, и я повиновался. Но за то,
что вы заставили меня вернуться, попрошу вашу ручку.
На похоронах появилась и Левкоева, но и тут заметила одному из братьев Лориных,
что генералу церемония подобала понаряднее; критиковала, почему не было более богатого гроба и парчового покрова, катафалка, четверни лошадей; прибавила,
что «
если они уж такие бедные, то она, Левкоева, со своими связями,
если б только попросили, могла бы собрать достаточную сумму на генеральские похороны». Никто не дал ей ответа, да и вообще не обратил на нее внимания.
P. S. И над здешним краем поднимаются грозовые тучи. Я действую и устраиваю отводы. Хочу доказать,
что если польки способны на патриотические подвиги, так и русские женщины сумеют действовать за дело своего отечества. Посылаю отцу твоему на небо сердечное спасибо за присылку ко мне доверенного человека. Он дал мне руководящую нить. Не стану более писать об этом, приедешь, все узнаешь, может быть, и сама поможешь мне».
Поцелуям и уверениям в неизменной дружбе не было конца. Скажу вам по секрету, мой читатель,
что если к этому быстрому решению подвинула ее дружба, так над этим чувством в то же время господствовало другое, может быть, более сильное. Тони уловила из разговора Сурмина с Ранеевым,
что он должен непременно ехать в Белоруссию для получения наследства, доставшегося после дяди, она будет видеть его, будет близко от него… Головка ее воспламенилась от этой мысли.
Дочка в эти минуты смотрела на нее с презрительною улыбкой. Между тем и без чайного оракула можно было предвещать обеим,
что одна до конца своей жизни останется тряпкой, а другая,
если и выйдет замуж, будет домашним демоном, сведет с ума злополучного супруга, а тот убежит от нее хоть к полюсам.
Если она щадила сестер Сурмина и его семью, так потому,
что имела виды на него.
— Из слов Владислава, хотя осторожных, узнала я,
что он тебя любит по-прежнему, с силою страсти, к которой только способен энергический, пылкий его характер,
что одного слова надежды в ответ на его письмо было бы достаточно, чтобы он остался в Москве. Я уверена,
что он и теперь готов на жертвы,
если только ты…
Я сказала ему,
что планы его могут состояться,
если только Владислав не замешан сильно в каких-нибудь революционных замыслах.
—
Если бы этого ничего не было, не было бы теперь и жертвы с его стороны, с твоей стороны — подвига.
Чем больше жертва, тем выше подвиг. Мы, однако ж, не упустим этого обстоятельства из виду.
Если ты не убедишь его изменить делу, которое затеяли мать его и ее сподручники, так мы накроем эти революционные затеи.
— Пока молчит. Полагает,
что кроткими мерами образумит потерявших голову, но готова принять строгие меры,
если эти манифестации усилятся. Вот, слышишь, жалобно запищали колокола здешнего костела. Посмотри из окна, сколько валит в него народа.