Неточные совпадения
Между тем для возбуждения в зрителе чувства ужаса, и без видимых знаков довольно
было одних
слов артиста, что на руке его кровь.
Нанятая пролетка стояла уж у крыльца. Ранееву обвязали голову платком со свежими компрессами. Собираясь выходить, он вспомнил о своих очках, ему поданы
были новые, в футляре. О том, что купленные им прежде разбились, никто не промолвил ни
слова. Когда он сходил с крыльца, городовой приложил руку к козырьку своего кепи и спросил его превосходительство, не украдено ли чего у него, так как он гнался за вором.
— Да разве и наш брат не повинен в этом грехе? — вмешал тут свою речь Ранеев, — я с Лизой
был на днях на одной художественной выставке. Тут же
был и русский князь, окруженный подчиненными ему сателлитами. Вообразите, во все время, как мы за ним следили, он не проронил ни одного русского
слова и даже, увлекаясь галломанией, обращался по-французски к одному художнику, который ни
слова не понимал на этом языке. Продолжайте же ваш список.
Красота Лизы не могла не сделать сильного впечатления на сердце молодого человека. Под покровом родства они сблизились. Владислав полюбил ее страстно; она показывала, что любит его, как одного из лучших, добрых друзей своих.
Слово любви никогда не
было произнесено между ними. Ранеева когда-то говорила своей интимной подруге...
Слово твое, твой взгляд
были для меня законом.
С последним дыханием моим, последнее
слово мое
будет дорогое твое имя.
— Эх! пане, встали с кочетами, — сказал он с сердцем, перемешивая русские
слова с польскими и белорусскими; так как жизнь его прошла сквозь строй трех народностей и ни на одной не установилась, то и в речи его
была подобная смесь.
Хозяин и роковой посетитель немного говорили; все
было сказано в этих
словах, в этом пожатии.
— Как один из главных двигателей великого дела, я должен взять с вас, панове,
слово не увлекаться горячностью, даже патриотическою, и не считать для себя оскорблением, если кто из ваших братий
будет противного с вами мнения. Я первый даю
слово подчиниться этому уговору. Только большинство голосов решает мнение или предложение, и этому решению покоряются все безусловно.
— Разумеется, дав
слово не выдавать тайны нынешнего собрания и того, что
будет в нем говориться, — отвечал Жвирждовский.
Пронесся
было по собранию глухой ропот; но он тотчас замолк, когда пан Людвиг Жвирждовский попросил
слова.
Стабровский, по отношениям Жвирждовского к брату, к матери и своему твердому характеру, не
был такое лицо, которое можно
было безнаказанно восстановлять против себя, и потому будущий воевода, проглотив горькую пилюлю, просил у него извинения за
слова, сказанные в патриотическом увлечении. Наконец, он приступил к финалу своей заученной речи, сначала несколько тревожным голосом, потом все более и более воодушевляясь...
— Женщины, в которых течет польская кровь, не простуживаются, когда сердце их согрето патриотизмом друзей, — отвечала панна, и распростилась со своими восторженными поклонниками. — Не могу дольше оставаться с вами, — прибавила она, — дала
слово быть в этот час в одном месте, где должна поневоле кружить головы москалям.
Удар
был силен, но несчастная женщина ни одним
словом, ни одним знаком не обнаружила мужу и гувернантке, что знает роковую тайну.
Недолго промаялся Петя в своем новом приюте, где увидал незнакомые лица, может
быть неприветливые, напоминавшие ему суровую мать. Тоска по родным и болезнь свалили его. Он отдал Богу душу и последнее свое прощальное
слово старшему брату и Тони, приехавшим навестить его и усладить, чем могли, его участь.
Ранеев поморщился, но не сказал ни
слова. Ему неприятно
было слышать отзыв о родственнике, тем более, что находился не в мирных с ним отношениях.
Петруша, к которому обращалась речь Левкоевой,
был сынок ее, недавно выпущенный в офицеры. Он стоял недалеко на дорожке, пощипывая усики, только что пробившиеся, и не тронулся с места, занятый горячим разговором с маленьким студентом, — не слыхал ли
слов матери, или слышал, но пропустил мимо ушей.
Корнет наш говорил решительно, самонадеянно, без апелляции, все более и более горячился, до пены во рту. Да и
слова его
были только пена, снятая с разных теорий, тогда предпочтительно любимых юношами, и особенно с теорий одного модного сочинения, делавшего между ними фурор.
Покраснев от своей опрометчивости, он стал пощипывать усики и отделываться от заданного ему вопроса какими-то двусмысленными
словами, в которых нельзя
было добраться ни до какого заключения.
— Этот молодой человек — Стабровский. Он мне родственник, хотя и дальний, но я любил его, как самого близкого. Уполномочиваю вас, — он, конечно, позволит, — поговорить с ним за меня. Не то боюсь по родству оскорбить его жестким
словом. К тому же он теперь мой гость и на проводах. Может
быть, мы с ним расстанемся до свидания там.
— Да, слишком хорошо, — ввернул Ранеев свое
слово в речь противников. — Только вспомнишь о нем, так мороз по коже подирает. Стоит только поставить рядом русского крестьянина и белорусца. Что
ест этот несчастный, в чем одет, под какой кровлей живет? И свет-то Божий проходит у него со двора через крошечные отверстия вместо окошек, а не с улицы. Какой-то сочинитель писал, что и собаки, увидав панскую бричку, с испуга бросаются в подворотни.
— Я и теперь то же повторю и
буду слушать вас с особенным удовольствием. В ваших
словах столько патриотического чувства и нет никакого хвастовства.
— Не
слова, а факты доказывают противное. Дети так называемых вами поляков, из какой бы губернии они ни
были, принимаются в наши учебные заведения, гражданские и военные, на счет правительства наравне с русскими, без всякого предпочтения одних другим.
— Если смотреть с вашей стороны, многое из ваших
слов, может
быть, резонно; могу только от лица моих компатриотов, без всяких паки, сказать в заключение: «Польша до тех пор не успокоится, пока не
будет Польшей, или погибнет».
В голосе, произносившем
слова: «Не уезжай, останься»,
было столько любви, столько надежд.
— Вы всегда прекрасная, моя божественная Аннета, — сказал Людвикович, целуя опять с упоением ее руку. — О! Когда бы мог назвать эту ручку своею. Смотрите, однако ж, не заслушивайтесь льстивых
слов, которые вам
будут расточать. Вы не знаете, я ревнив.
Жвирждовский раскрыл пакет, прочел записку, в него вложенную, взял со стола карточку, зажег свечу, приложил печать и, написав, где нужно
было,
слово, которое от него требовали, вручил карточку Леденцовой.
Аннета Леденцова
была наверху блаженства, она исполнила, как нельзя лучше, поручение своего милого жениха, слышала от его друга, капитана, столько лестного для себя, в его
словах заключалось столько надежды.
Доктора не
было дома. Здесь она, по согласию со слугою его или человеком, — как называют еще наших слуг и как, по
словам Тьерри, называли Норманы своих невольников — положила в кабинете карточку, служившую квитанцией в получении денег, не без наказа, чтобы она хранилась как зеница ока и
была тотчас указана господину по возвращении его домой.
Слово за
слово, большею частью голосом, настроенным на сурдинку, обрывками, сосед рассказал ему о смутах в Царстве Польском не только что
было уже известно по газетам, но отчасти и то, что не
было по ним известно, не компрометируя себя ни в отношении к польскому делу, которому тайно служил, ни в отношении к России, которой служил по наружности.
Этот дал
слово быть у него в назначенный час.
Иной такой тихий, воды не замутит, честный, благородный, предан на
словах России, а он-то и
есть величайший враг ее.
Не
было Сурмину причины не доверять
словам своего прежнего товарища по генеральному штабу; Жвирждовский казался так всегда предан России. В этот день два мошенника искусно провели его.
— Я и не забыл своего обещания, любезный друг. Но чтоб не затруднить ни вас, ни себя длинным рассказом, собираю разрозненные фрагменты, написанные на многих клочках, привожу их в порядок и отдам переписать верному человечку. Дней через десять, — может
быть, немного более, вы получите полную историю моей жизни, — даю вам
слово. Этот знак моей доверенности послужит вам доказательством, как я вас люблю.
— Милая Дарья Павловна, — говорил он, — я позвал вас в отсутствие моей дочери по секретному делу. То, о чем я
буду вас просить, должно оставаться между мной и вами, как будто в неизвестном для других мире. Ни ваши братья, ни сестра, ни даже Лиза моя не должны об этом знать. Дадите ли мне
слово сохранить эту тайну?
Это
была женщина старого века, с предрассудками, которые, однако ж, никому не вредили, религиозно-гуманная, но не понимавшая этого
слова, любящая и между тем скопидомка, даже до мелочи.
Отчетность велась мелком на стенах амбара рукою безграмотного старосты, приказания отдавались ему каждый вечер на
словах, рапорты от него
были тоже словесные.
Бабушка, как я уже говорил,
была не без предрассудков. Она, видимо, смутилась от вещих
слов колдуньи, подвинула меня к себе и перекрестила, читая про себя молитву, потом ласковою, задабривающей речью старалась подкупить ее благосклонность: пожалуй, испортит или обойдет меня. То заговаривала, голубка моя, о ее бедности, о ветхости избушки, обещалась прислать леску на перемену ветхих бревен, плотников, мучки, круп; пригожей внучке ее подарила четвертак на ленту в косу и наказала приходить к нам.
Он
был строг — и первый запретил телесные наказания в училище; он
был строг — и когда директор заведения предложил ему исключить одного ученика за значительную шалость из заведения и сослать его юнкером на Аландские острова, он помиловал виновного и по этому случаю сказал директору незабвенные
слова, которые посчастливился я слышать из другой комнаты: «Поверь, Александр Дмитриевич, каждого из этих ребят легко погубить, но сделать их счастливыми не в нашей власти.
Молнией вылетали его
слова, скоры
были движения.
— Для меня это все равно, — отвечал я, — вы дорожите этими правами и, конечно, справедливо. Сколько я слышал от вас об этом предмете, можно ручаться за успех вашего домогательства. По своим связям (дернуло меня сказать) и я помогу вам в этом деле, даю вам свое честное
слово. Но теперь отдайте мне вашу дочь, как она
есть, дочь панцирного боярина. Никакой родовой, ни денежной придачи к ней мне не нужно. Мы любим друг друга, благословите нашу любовь.
Вождь полиции, боясь гнева своего главного начальника, отказался бы от своих
слов, время
было упущено, все осталось бы шито и крыто и меня запутали бы в новые, нескончаемые затруднения.
Ничего не завещала она мне насчет детей наших, твердо уверенная, что это завещание и без
слов ее
будет свято мною исполнено.
— Если вы уважаете эту девушку, так, конечно, не смех возбудит мой рассказ. Еще оговорку. У меня один сын; каков ни
есть, он дорог матери. Отними его, Господи, у меня, если я хоть в одном
слове покривлю душою в том, что вам передаю. Слушайте же.
Вслед затем простился и молодой человек с Михаилом Аполлоновичем. Ничего не
было промолвлено о том, чего ожидал отец, ни
слова не
было произнесено и в следующие свидания их. Тони скоро выздоровела и посетила свою подругу. Разговорились о санном катанье.
Лиза начала
было говорить в утешение его, но он на первых же
словах ее остановил...
— Вот что, барышня, живет у вас барин, Михайла Аполлоныч Ранеев… мне знакомый, как
был еще военным… хотел бы по этому делу с ним
слово замолвить. Ум хорошо, а два лучше. Нельзя ли к нему?
— Писать к ней об этом деле не
буду, а ты постарайся поскорее повидаться с нею и расскажи ей от имени моего все, что знаешь. Даю тебе
слово, она не
будет дремать и выведет козни врагов на свет Божий. Скажи ей только от меня, чтобы тебя поберегла, да сам
будь осторожнее.
Нескольких
слов довольно
было, чтоб все это рассеялось прахом.
Похороны
были приличные. Говорить ли, что в доле расходов тайно участвовал Сурмин? Тониных золотых не употреблял он даже тех, что взял у нее, и подал ей в этих деньгах подробный расчет. Она умела только поблагодарить его несколькими сердечными
словами.