Неточные совпадения
Со всех сторон стекались итальянцы и чужеземцы, многие из любопытства
видеть великолепное зрелище, иные по долгу,
другие из любви к искусству или чувства религиозного.
А
другой, лишь
увидел свет, обречен на изгнание из дома родительского, из отчизны, отчужден всех прав своих, растет на руках иноземца, постороннего, врага его семейству; ласки, которые расточает ему мать, самое свидание с ним куплены у этого иноземца дорогою ценою унижения.
Вот именно в них
видите: то лихие соседи подметили свидание любовников, то намутили отцу и матери; в иной песне жена хочет потерять своего старого мужа, в
другой жалуется на неверность, в третьей оставляют отца и матерь для какого-нибудь молодца-разбойника — везде любовь женщины, готовой на трудные жертвы, везде разгулье и молодечество мужчин.
— Где она?.. Спроси-ка лучше, где молния, когда она уж блеснула. Я
видел только огненный взгляд ее черных, итальянских очей, и… боюсь… не было б грозы. Так скоро забыть страшную заповедь отца!.. Долго ль до беды?.. Одиночество… прекрасный молодой человек, в таком близком соседстве… девическое сердце… Ох, ох, синьора Анастасия, боюсь за тебя! Нет, боялся бы, хотел я сказать, если бы не уверен был в моем молодом
друге.
— Так прочь, печальная мысль!..
Видишь, вот эти сотни домишек, эти десятки церквей сломаются по одному слову Иоанна… Ах,
друг мой, это будет храм, настоящий храм богоматери! Вступая в него, потомки произнесут с уважением имя Фиоравенти Аристотеля… Да, Антонио, я не умру в нем.
Мамон
увидел среди тысячей пылающий взор отца и ничего более, услышал с неглинной стороны громкие хвастливые возгласы
друзей.
Новое отделение, новые знаменитые пленники. И опять татаре, опять живое свидетельство Иоаннова ума и воли, смиривших Восток. Заключенные были два брата, один седой старик,
другой в летах, подвигающих к старости. Сидя рядом и перекинув
друг другу руки около шеи, они молча, грустно смотрели
друг другу в глаза. В них
видели они свое отечество, свое небо, своих родичей и
друзей, все бесценное и утраченное для них. В таком положении застал их великий князь. Смущенные, они расплелись и остались сидя.
Такое близкое соседство с прекрасною девушкою, которой слова маленького учителя и
друга и воображение придавали все наружные и душевные совершенства, ее заключение, таинственность, ее окружающая, и трудность
увидеть ее — все это возбудило в сердце Антона новое для него чувство.
И ватага стремглав высыпала из комнаты лекаря с запасом разных страшных замечаний. Иной
видел кости человеческие, измолотые в иготи,
другой кровь в скляницах, третий голову младенца (бог ведает, что в этом виде представил ему страх), четвертый слышал, как на голоса их отвечал нечистый из какого-то ящичка, висевшего на стене (вероятно, из лютни). Бедные, как еще остались живы и целы!
В это время переводчик Варфоломей двигался, как маятник, то подойдет с одной стороны к Антону — не
увидел, то с
другой — и тут не заметил. Наконец стал возле уха его и зажурчал над ним так, что молодой человек вздрогнул.
Отворяла ли
другое окно —
видела, как у церквей городских духовенство благословляло стяги, как отцы, матери и родичи беспрестанно входили в домы божьи для пострига детей и для служения молебствий о благополучном походе, как Иоанн-младой делал смотр полкам.
— Грамота ль, по-вашему лист, нужна вам от моего великого императора, обладателя полувселенной, и вот (он указал на серебряный ковчежец, стоявший на столе) я привез грамоту светлейшему вашему князю. Вы плохо честили меня, но ваш государь далеко
видит очами разума: он тотчас понял рыцаря Поппеля. За то мой повелитель предлагает великому князю, своему дражайшему
другу, пожаловать его в короли.
— Жидок?.. Должно быть, несомненно так, высокопочтеннейший посол! Я тотчас
увидел, лишь взглянул на него, и сказывал об этом встречному и поперечному. Поганый жидок! Да, да, несомненно! И говорит в нос на израильский лад, и такой же трус, как обыкновенно бывают из еврейской породы. Иногда чванлив, только что не плюет на небо, в
другой — стоит на него лишь прикрикнуть хорошенько, тотчас задрожит, как лист тополевый.
Аристотель глазами отца
видел, как быстрый румянец и необыкновенная бледность лица Антонова изменили тайне его сердца, когда великий князь заговорил о дочери боярина, как потом неодолимая грусть пожирала его. Встревоженный, он искал развлечь своего молодого
друга и начал разбирать с ним характер Иоанна.
Лекарь
видел в слезах своего
друга добрый знак; обрадованный также, что речь склонилась на Андрюшу, он старался поддержать ее.
— Так я за царевича не отдам,
видит господь, не отдам… Кто ж
другой? Не томи, ради бога.
— Теперь мы все объяснили
друг другу, что нам нужно было знать, — сказал Захарий, покраснев. — Позволь на прощание… еврею… здесь никто не
увидит… я потушу свечку… позволь обнять тебя, прижать к своему сердцу в первый и последний раз.
— Тогда язык мой прильнул бы к моей гортани! Разве я потерял разум! Верно, говорил я о каком-нибудь
другом Антоне-немце, только не о вашем будущем родственнике. О, глаз мой далеко
видит!.. Дело в том, что господин Антон бьется на славу.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но
видишь… ах! не откажи». — // «Мой
друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не
видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же
видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, //
Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
— Я тут еще беды не
вижу. // «Да скука, вот беда, мой
друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль //
Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок // В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не
вижу я.) // Теперь беседуют
друзья: