Неточные совпадения
Ты
сам ведаешь, хил становится, худо видит,
так бредет себе ощупью.
— Ехали мы подобру-поздорову, — начал он
так. — Только в одном бору, частом и темном, как черная щетина, выставили было молодцы белки своих глаз, да мы были людны,
сами зубасты и показали им одни хвосты наших коней. Да еще…
— Уж не
сам ли король королей тут живет!» Десять башен поставь рядом, разве выйдет
такой дом: посмотришь на трубы, шапка валится, а войдешь в него — запутаешься, как в незнакомом лесу.
— Я
сам было испугался, что поганый жидок повезет молодого господина; да как дело распуталось,
так и у меня на груди стало легче.
Друзья покойника не долго думали: убили тотчас врача или, как говорят другие, мучили его
так, что он
сам бросился в колодец, избегая новых пыток.
Так говорил
сам с собою Антонио Фиоравенти и мысленно точил орудие мести.
Боже! небесные силы! это он… он
самый, тот ужасный ненавистный немец, оскорбивший его
так жестоко в Риме. Ошибиться нельзя: тот
самый, которого преследует месть его столько лет, чьей крови хотел бы он напиться, продав себя хоть сатане, он
самый теперь у ног его, в его власти.
Амалия упрекала его, зачем
так долго скрывал от нее свою болезнь; вместе со своими поцелуями орошала его слезами, предлагала ему пособия, какие только знала
самая нежная, попечительная любовь.
Уж в это
самое время смутно носились по Германии и во многих местах Европы идеи преобразования, которые вскоре должны были усилиться гонениями западной церкви, разложиться в логической голове Лютера и вспыхнуть в этом мировом кратере, из которого огненная лава и пепел потекли с
такою грозною быстротою на царства и народы.
— Распахнулся, разразился, батюшка Григорий Андреевич,
так что воеводе заочно было жарко; положил всю душу свою, все разумение на язык… говорил, что Образец
сам свах к тебе заслал, да…
— Где нам между шелонских богатырей! Мы не драли кожи с пленных новгородцев (он намекал на князя Даниила Дмитриевича Холмского); мы не водили сына-птенца, бессильного, неразумного, под мечи крыжаков — на нас не будет плакаться ангельская душка, мы не убивали матери своего детища (здесь он указывал на
самого Образца). Где нам! Мы и цыпленка боимся зарезать.
Так куда же соваться нам в ватагу этих знатных удальцов, у которых, прости господи, руки по локоть в крови!
— Вступающим в брак господь наказывает оставить отца своего и матерь и прилепиться к жене. В
такой же брак вступил и ты, государь всея Руси, приняв по рождению и от святительской руки в дому божьем благословение на царство. Приложение сделай
сам, господине! Умнее на твою речь сказать не сумею: я не дьяк и не грамотей.
— Быти по тому: живота не дать, кто
сам посягает на чужую голову! (Тут он обратился к Курицыну, но, вспомнив, что он не сроден к поручениям о казнях, примолвил, махнув рукою:) Забыл я, что курица петухом не поет. (При этих словах в глазах дьяка проникло удовольствие.) Мамон, это твое дело! Скажи моему тиуну московскому, да дворскому, чтобы литвина и толмача сожгли на Москве-реке. Сжечь их, слышишь ли? Чтобы другим неповадно было и помышлять о
таких делах.
По крайней мере он
сам себя считал
таким.
Самые обычаи не
так строги, как рассказывают у вас.
Дитя судьбы, юный, неопытный,
такой же пламенный мечтатель, как и ты
сам, в стране отдаленной, дикой, о которой имя только недавно дошло до нас, он уже по этим правам более другого имеет нужду в дружеских попечениях твоих и сильном покровительстве.
— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два дня здесь, еще не у дела, а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели.
Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши на моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с
самою жестокою судьбой!..
Если и поминал когда об Анастасии,
так это для шутки;
самый стук шагов над собою прекрасной девушки приучился он хладнокровно слушать, как приучаются к однообразному стуку часового маятника.
Поверьте, я
сам крайне осторожен в
таких делах и на этот счет заглянул в судебник великого короля всей Руси.
Пословица: через час по ложке, вместо того чтоб сбыться ей над пациентами, сбывалась над
самим лекарем. Уж конечно, не прописывал он никому
такой горькой микстуры, какую Варфоломей заставлял его глотать при каждом своем посещении. На следующий день опять прием, опять появление неизбежного переводчика. С ним боярин Мамон. Ничего доброго не обещает соединение этих двух лиц. Но книгопечатник порядочно напуган врачом: придет ли он снова просить о каком-нибудь вздоре?
По-видимому, этот человек очень любил своих коней, потому что
сам ел, как монах первых христианских времен, а своему животу —
так он называл коней — задавал то и дело овса и радовался, что они на этой стойке много кушают.
Недокрещенцу, слуге Антона, очень понравилось у него. «Свой своему поневоле брат», — говорили на половине боярской, и паробку не позволяли ни под каким предлогом являться на эту половину.
Самого Андрюшу, полюбившего басурмана, принимал Образец не
так ласково, как бывало, и требовал, чтобы он, приходя к нему, делал умовение. Одна Анастасия любила по-прежнему своего крестника и еще более прежнего находила удовольствие с ним беседовать. О ком же — отгадаете ль? — О басурмане.
Это
самые те небесные голоса, те гусли-самогуды, которые в сонных видениях ее детства
так сладко пели над сердцем ее.
— Не я, не я! — воскликнуло несколько голосов. Между ними был голос и доказчика. Думали, не подшутил ли над ним нечистый; знали, в какой милости властитель содержит лекаря, и опасались гнева Ивана Васильевича за то, что потревожили напрасно его любимца; опасались мщения
самого басурмана-колдуна, который потому уж чародей, что выучился
так скоро изъясняться по-русски — и не было более свидетельства, что беглеца видели у окна его. Мамон, по своим причинам, не настаивал.
Через несколько дней участь Холмского была решена. Образец прибегнул к ходатайству митрополита и других духовных властей.
Такое посредничество должно было иметь успех тем более, что служебный князь отдавался
сам в руки своего властелина. Ходатаи молили великого князя умилостивиться над воеводой, который был всегда верный слуга Ивана Васильевича, доставил ему и всему православному краю столько добра и чести, который готов и ныне идти всюду, кроме Твери, куда только укажет ему господарь его и всея Руси.
И тому делу был навсегда погреб (совершенное забвение). (Впоследствии великий князь отдал дочь свою за сына Холмского.
Так шли в то время, рука об руку, необыкновенный гнев, сопутствуемый железами и казнью, и необыкновенные милости, вводившие осужденного в семью царей! [Сын Холмского, в царствование Василия Ивановича, сослан на Белоозеро и умер там в заключении. Виною его был только этот
самый брак с дочерью Иоанна III.])
— Да, да,
таки с того времени, как появилась на Руси сестра моя София Фоминишна, вы и свет божий взвидели, татары от вас побежали, Новгород пал, Москва стала походить на город; с того времени Иван Васильевич
сам поумылся…
Он начинал брать в нем живое участие, сочувствуя его отваге, грубой — это правда, но все-таки увлекательной по благородству ее источника: даже
самым слабостям ее готов он был потворствовать.
Против закона, уложенного
самим великим князем с сыном и боярами, нельзя было идти; только приказано полю быть не прежде, как полки воротятся из Твери. Для дела ратного еще нужен был
такой молодец, как Хабар.
Помните, как он испугал было первосвященника римского, внезапно нагрянув к нему накануне праздника Рождества Христова; как вся эта проделка, заставившая Рим вооружиться, кончилась тем, что Фридерик целовал руки и ноги у папы, держал у него стремя, читал всенародно Евангелие в одежде церковного причетника и наконец уехал, осмеянный теми
самыми, которые
так испугались было его?
Если же Курицын и не нес какого-нибудь душевного и вещественного гостинца,
так самая беседа его, исполненная жажды познаний, была всегда приятным подарком для Эренштейна.
Одно, что его сильно огорчало,
так это суровое отчуждение от него
самого Образца.
Так дорогие жемчужины легко выкатываются из своей колыбели при малейшем прикосновении к ней, между тем как
самые бедные, незрелые добывать надо, раскрывая с трудом крепко сомкнутые уста раковины.
География того времени
так неотчетлива,
так неясна, что терпение
самого Бальби нашло бы в ней камень преткновения.
И
сам простодушный основщик знакомства их, всесветный угодник Варфоломей, не мог никогда и помыслить, что на его основе выткутся
такие яркие узоры.
Так сильна была зараза, что
сам первосвятитель московский, митрополит Зосима, принимал в ней ревностное участие.
Правда, он успел дорогой заметить в своем возничем необыкновенный ум, увлекательное красноречие, познания химические и редкую любознательность; но лукавство умело все это
так перемешать, что часто за
самою умною беседой следовали
самые глупые вопросы и объяснения, путавшие сначала догадки Антона.
Ты, конечно, поступил благоразумно, предоставив ему путь, открытый ему
так широко
самою судьбою и отважным характером его.
Софья стала защищать меня, говоря, что
такой храм будет на удивление чужеземцам, что в
самом Константинополе церковь в честь ее святой едва ли будет равняться с ним красотою и величием.
Рыцарю Поппелю хотелось проехать к
самому крыльцу; но как у красного крыльца имел право сходить только великий князь, то распорядители поезда
так искусно прибили к этому месту волны народа, что гордый рыцарь вынужден был сойти с коня там, где ему указано.
—
Такой дар цесарское величество почтет за особенное благоприятельство, — говорил Поппель. — Взамен же обещает прислать тебе врача от двора своего, мейстера Леона, искуснейшего в целении всяких недугов. Не самозванец этот, а вельми мудрый, ученый, имеющий на звание лекаря лист от
самого императора, славный не только в цесарских владениях, но и в чужих землях. И велел тебе, мой светлейший, высокий господин, сказать, не доверяйся слишком пришлому к тебе из немецкой земли лекарю.
При этих словах выдвинулся было из ряда великокняжеских дворчан молодой боярин, поразивший
так рыцаря своим сходством с баронессою Эренштейн: это был
сам Антон.
Так бедный рыболов, безуспешно закидывая несколько дней сети, готов хоть
сам броситься в воду.
«И вот наконец, — говорил он
сам с собою, — позор девушки, по моей милости, ходит из уст в уста; о нем звонит уж в набат этот мерзавец! Верно, проговорилась подруга! Где ж уверенность спасти ее вовремя от стрел молвы? Где ж благородство, польза жертвы? Одно мне осталось — броситься к ногам великого князя, признаться ему во всем и молить его быть моим спасителем и благодетелем. Скорее и сейчас же. Он намекал мне
так благосклонно о невесте, он будет моим сватом».
— Нет, — сказал он
сам себе, просыпаясь, — нет, я слишком счастлив! Когда б мне не просыпаться!.. Видел я раз, как пчелу, опьяневшую в ароматической чаше цветка, ветер сорвал вместе с ним и бросил в пылающий костер, зажженный прохожим. Почему б мне не
такая участь?.. Безумное желание, достойное язычника! — прибавил он, взглянув на образ Спасителя. — Смерть христианина не такова должна быть… есть блага выше земных.
— О, коли
так, коли мой совет не угоден вам, — перебил Варфоломей, воспламеняясь, —
так знайте: я имею еще одно средство вам услужить… Но этого не скажу, воля ваша, не скажу, хоть бы
сам великий князь приказывал… Голову свою положу на плаху, не скажу… Может статься, всевышний, любя вас, выбрал меня орудием… Шел мне навстречу юродивый, видно, святой человек, и молвил мне
такие слова… Нет, воля ваша, не скажу… скреплю сердце, замкну уста… Прощайте, прощайте.
— Не пожар ли? коня! — вскричал великий князь, который в
таких случаях всегда отправлялся
сам тушить огонь, хотя бы это случилось и в полночь.
Мог ли он воображать, посещая черную избу в числе придворных Иоанна, удостоенный его почетного внимания и отличных милостей,
так сказать, рука об руку с ним, что он будет заключен в той
самой клети, где
так ужасно поразила его участь новгородской посадницы?
Чего не перепытала душа его в первые дни заключения! Не говорю о лишениях физических. Каждый день убавляли пищи его, наконец стали давать ему по кусочку черствого хлеба и по кружке воды. За трапезой его строго наблюдал
сам дворецкий великого князя. Лишения
такого рода сносил он с твердостью; но что более всего сокрушало его,
так это неизвестность о друзьях и об Анастасии. Хоть бы повеяло на него отрадою их воспоминания, их участия и любви к нему; хоть бы весточку о них услыхал.
В
таком состоянии нашел его Аристотель; он и
сам походил на безумного.