— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два дня здесь, еще
не у дела, а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши на моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
Неточные совпадения
Прошло опять несколько
дней, Фиоравенти
не являлся за своею жертвою. Ужасные
дни! Они отняли
у барона несколько годов жизни.
Не узнало бы высшее дворянство,
не проведали бы родня, знакомые, кто-нибудь, хоть последний из его вассалов, что сын отдается в лекаря, как отдают слугу на годы в учение сапожному, плотничному мастерству?.. Эти мысли тревожили его гораздо более самой жертвы.
Вот что, по словам летописца, писал к русскому великому князю Менгли-Гирей, посылая этот дар: «Тебе ведомо, что в эндустанской земле кердеченом зовут однорог зверь, а рог его о том
деле надобен:
у кого на руке, как едячи, то лизати, и в той ястве, что лихое зелие будет, и человеку лиха
не будет».
О! этого взора
не забудет отец и на смертном одре;
не забудет он крика матери, требовавшей
у него отчета, куда он
девал милое детище.
Еще был сын
у воеводы Иван Хабар-Симской (заметьте, в тогдашнее время дети часто
не носили прозвания отца или, называемые так, впоследствии назывались иначе: эти прозвища давались или великим князем, или народом, по случаю подвига или худого
дела, сообразно душевному или телесному качеству).
— К
делу,
у меня свой больной, — сказал Иван Васильевич, —
не вылечишь ли его?
Не мое
дело объяснять здесь, почему эта жизнь после Иоанна III
не получила
у нас такого отчетистого, последовательного развития.
И что же? перед ним его ужасный постоялец. Он ли еще или оборотень в его виде? Чего ему надо
у боярина в полночь, когда он и
днем не бывал на боярской половине?.. Бледный, весь дрожа, Образец с трудом поднимает отяжелевшую руку и творит крестные знамения, читая вслух...
На другой
день должен он был отправиться в поход вместе с великокняжеским поездом: он теперь же потребовал своего коня и ускакал со двора боярского с тем, чтобы переночевать
у Аристотеля и уж оттуда в путь, обещаясь
не вступать ногою в тот дом, где жила Анастасия.
И красное солнышко приходило каждый
день любоваться в твои утренние зеркала, и светлый месяц после знойного
дня спешил опахивать тебя крыльями своих ветерков, и божии ангелы, убаюкивая тебя на ночь, расстилали над тобою парчовый полог, какого и
у царей
не бывало.
— Видит бог, пока я жив, тому
не бывать. Ее
не отдали за моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю, что мне до того; а замужем ей
не быть! Взгляни, друже, на меня, на сына: это все их
дело. — Сын Мамона, стоявший
у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.
Надлежит только скрыть это
дело от польского короля, который боится, чтобы ты, сделавшись ему равным государем,
не отнял
у него древних земель русских.
—
Не взыщи, осударь, Василий Федорович, коли я, худородный, бездомный странник, молвлю тебе
не в укор,
не в уразумение, а в напоминание.
У нас на уме все сокровища земные, то для себя, то для деток, а про сокровища небесные, их же ни тля, ни червь
не поедают, и в помине нет. А там придет час Христов, аскамитных кафтанов, ковшов серебряных, ларцов кованых с собой
не возьмем; явимся к нему наги, с одними грехами или добрыми
делами.
— Вестимо, и то все господу в угоду. Да ты давал свой излишек, чего
у тебя вдоволь было.
Не последний ломоть
делил ты,
не последнюю пулу отдавал. Вот
дело иное, кабы ты для спасения души твоего недруга отдал бы, чего
у тебя дороже, милее нет на белом свете, кусок своего тела, кровь свою!
Как в бывалые
дни, окно в терему Анастасьином отворено (мамка это ей позволила, узнав,
не без удивления, о помолвке своей питомицы за Антона-лекаря, которого уж запрещено было называть басурманом: она хотела этим угодить своему будущему боярину); как в бывалые
дни, Анастасия сидит
у окна и ждет своего милого очарователя.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж
у двора.
Онегин вновь часы считает, // Вновь
не дождется
дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он
у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
«
Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил
у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова
дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, //
Не то уж дам хоть я взаймы».
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры своей, // Ни свежестью ее румяной //
Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться
не умела // К отцу, ни к матери своей; // Дитя сама, в толпе детей // Играть и прыгать
не хотела // И часто целый
день одна // Сидела молча
у окна.