Неточные совпадения
Говорите, что я это сделал, желая
поместить хоть где-нибудь романическое, интересное лицо Дмитрия Иоанновича, которое не могло быть поставлено
на первом плане романа, занятом уже другим лицом, а
на втором плане не умещалось; прибавьте, что я, вследствие всех этих потребностей, придумал и находку рукописей; говорите, что вам угодно: очных ставок делать не могу, доказывать
на бумаге справедливость моих показаний не в состоянии и потому, виноватый без вины, готов терпеть ваше осуждение.
Как же смотрели
на них в XV веке, когда была учреждена инквизиция, жарившая их и мавров тысячами? когда самих христиан жгли, четверили, душили, как собак, за то, что они
смели быть христианами по разумению Виклефа или Гуса, а не по наказу Пия или Сикста?
Власти преследовали жидов огнем,
мечом и проклятиями: народ, остервененный против них слухами, что они похищают детей и в день пасхи пьют их кровь, вымещал
на них за одно вымышленное злодеяние сторицею настоящих.
Антонио начал беречь жизнь, как берегут отпущенную сталь
меча, когда собираются
на битву.
Духовник шел с дарами
на лестницу; вслед за ним входил Антонио Фиоравенти; навстречу шел хозяин дома, бледный, дрожащий, с растрепанной головой, с запекшимися губами. Был полдень; солнце ярко освещало лестницу, все предметы резко означались. Первым делом барона, гордого, спесивого, родственника королевского, было броситься к ногам итальянца и
молить его о спасении супруги. Золото, поместья, почести, все сулил он ему, лишь бы спасти ту, которая была для него дороже самой жизни.
Часто взгляд
на младенца, обреченного такому позору, исторгал слезы из глаз барона; боясь, однако ж, чтобы жена не
заметила их, он пожирал эти слезы.
Вместо многочисленных слушателей де Монтано он видел невольные жертвы сластолюбия, передаваемые могущим злодеем
на позор своим придворным рабам и ласкателям; видел, как, ругаясь над человечеством, кормили людей
пометом.
— Где нам между шелонских богатырей! Мы не драли кожи с пленных новгородцев (он намекал
на князя Даниила Дмитриевича Холмского); мы не водили сына-птенца, бессильного, неразумного, под
мечи крыжаков —
на нас не будет плакаться ангельская душка, мы не убивали матери своего детища (здесь он указывал
на самого Образца). Где нам! Мы и цыпленка боимся зарезать. Так куда же соваться нам в ватагу этих знатных удальцов, у которых, прости господи, руки по локоть в крови!
Замечая их обманы, он наказывал их то грозным словом, то посохом или временною опалою, а чаще закрывал глаза
на те проказы их, которые не вредили ни лицу его, ни государству.
Произнося последнее слово, великий князь оперся подбородком
на руки, скрещенные
на посохе, и погрузился в глубокую думу. Так пробыл он несколько минут, в которые дворецкий не
смел пошевелиться. Нельзя сказать, что в эти минуты тихий ангел налетел; нет, в них пролетел грозный дух брани. Решена судьба Твери, бывшей сильной соперницы Москвы.
— Превысокий, благородный, славный краль!.. христианский краль!.. Хуже бесермена!.. Не берет силою, так зелием…
Посмей отныне лаять, что я затеваю с ним размирье из корысти, хоть и без того было бы что поговорить о правах моих
на древнюю отчину нашу, Литву!.. Смотри, однако, Мамон, не было ли кривды в твоем допросе? не мстил ли, не дружил ли ты кому?
Посмотрели бы вы
на Василия Федоровича, когда шестьдесят с лишком лет осыпали голову его снегом; вы и тогда сказали б: этот взор, в проблески одушевления, должен был нападать
на врага орлиным гневом; эта исполинская рука, вооруженная
мечом, должна была укладывать под собою ряды мертвецов; эта грудь широкая, мохнатая, эта вся геркулесовская обстановка — созданы быть оплотом боевым.
На стене, красовавшейся переплетами кирпичей, висели железные шишаки грубой работы, колонтари (латы), писанные серебром, и простые, железные,
на которых ржавчина въелась кровавыми пятнами, кончары (оружие вроде
меча и кинжала, немного поменее первого и поболее второго), из коих некоторые были с искусною золотою насечкою и украшениями, изобличающими восток, палицы, сулицы (метальные копья), шестопер, знак воеводства, как ныне маршальский жезл, и несколько железных щитов с конусными выемками.
А
на больших слонах по двенадцати человек, да
на всяком по два прапорца, [Знамя.] к зубьям повязаны великие
мечи по кентарю, [Quintal, вес.] а к рылу великие железные гири; промеж ушей сидит человек в доспехах, с крюком железным, которым его правит.
— Вот, вот
на горе, меж лесом, — отвечал еврей; но,
заметив, что
на лице его спутника набегало неудовольствие обманутого ожидания, он прибавил со смущением: — Азе
на вас трудно угодить, господин! Вам, мозет быть, хотелось бы Иерусалима!.. Зацем зе вы не зили во времена Соломона? А мозет статься, вам хоцется Кролевца, Липецка или еще цего?
— Если бы скромность не велела мне положить палец
на уста, мы могли бы передать вам много занимательного из здешних шашень. Мы таки знаем кое-что… мы вхожи в домы бояр, видаем и жен и дочек их. Но прошу наперед
заметить, для получения милостей тех и других надо перейти в их веру.
— Готов сдаться
на твои доказательства, — сказал лекарь, — особенно когда вспомню, чего насмотрелся в Милане и Риме. Позволь, однако ж,
заметить мне: ты защищаешь все здешнее так горячо, как будто Московия твое отечество…
Великий князь осыпает меня своими милостями, жалует своею казною, ласкою, приязнью; знаменитые полководцы его, высшие синьоры, не
смеют входить к нему без доклада — я это делаю во всякое время; взор, которого дрожат сильнейшие, еще ни разу не обращался
на меня с гневом.
На этот раз никто из челядинцев не
смел смотреть
на басурмана даже сквозь щели забора, потому что он всю ночь провозился с нечистыми.
В самом деле, лишь только выборные люди отмерили заповеданный круг, за который бойцы не
смели переступить, соперники скинули шапки и низенько поклонились
на четыре стороны.
До шести боярских детей шло у боков, оберегая ежеминутно экипаж от малейшего наклонения и поддерживая его
на себе при спусках очень опасных, потому что лошади запряжены были в одни гужи, без дышла (
заметьте, дышло у наших предков была вещь проклятая).
— Обман! обман! — закричал кто-то за дверью, — и бедный переводчик, окруженный со всех сторон внезапным нападением, трясясь как лист, ни жив ни мертв, остановился
на волшебном имяреке. Он не имел сил пошевелить языком, не
смел оборотиться.
— Если господин придворный толмач, — сказал сын Аристотеля, — так же верно переводит великому господину нашему немецкие бумаги и переговоры с послами, можно поздравить Русь не с одной парой лягушечьих глаз.
На колена сейчас, сей миг, господин Бартоломей, и
моли о прощении. Счастлив еще будешь, если лекарь и боярин великокняжеские вытолкают тебя в шею с тем, чтобы ты никогда не являлся к ним.
С этого времени и в палатах стали
мести на ночь, чтобы ангелам-хранителям в ночную тишь любо и привольно было обхаживать спящих, чтобы они не запнулись обо что и за то не разгневались.
Недельщики, боярские дети, толпою, под начальством неистового Мамона, вторгаются в палаты словно неприятели, вырывают светочи из рук холопов, шумят, голосят, гремят железами, всюду проникают в клети и подклети, в божницу и повалушу,
на дворы, в сады, в жилые и нежилые строения, везде шарят, тычут
мечами, все переворачивают вверх дном.
Седые густые брови воеводы нахмурились; лучи раскаленных глаз его устремились
на врага и, казалось, проницали его насквозь; исполинскою, жилистою рукой сжал он судорожно
меч, грудь его поднялась, как разъяренный вал, и, издав какой-то глухой звук, опустилась. Боярина смирила мысль, что будет пролита кровь при дверях дочерниной комнаты. Он видел движение руки своего сына и, стиснув ее, предупредил роковой удар.
Князь Холмский, о котором рассказывали, что он сдирал кожу с неприятельских воинов и собственною рукою убивал своих за грабеж, был чувствителен к добру, ему оказанному. Он не принял назад жуковины и просил лекаря оставить ее у себя
на память великодушного поступка. Перстень, по металлу, не имел высокой цены, и Антон не
посмел отказать.
И лекарь, с грузом странных, неприятных впечатлений, входит
на двор,
на крыльцо. Лестница освещена фонарями: богатый восточный ковер бежит по ступенькам. Антон в сени, в прихожую. Видна необыкновенная суета в доме. Страх написан
на всех лицах; в суматохе едва
заметили лекаря. Слуги не русские.
На каком-то неизвестном языке спрашивают его, что ему надо. Он говорит по-русски — не понимают, по-немецки — то ж, по-итальянски — поняли.
У ворот перенял кто-то Хабара. Это была гречанка. Она пришла не пенять ему (
смело ли это ее сердце?), но проститься с ним, может быть, надолго… может быть, чтобы никогда не увидеться. Как-то передадут это происшествие Ивану Васильевичу; каков час найдет
на грозного властителя!
Только острогов у него недостает (и это
заметил Поппель!..), чтобы походить совершенно
на знатного рыцаря; но и остроги может пожаловать ему великий князь.
Узнай повернее, нынче ж, если можно, теперь, нет ли для нее какой опасности; вглядись хорошенько в лицо ее, не
заметишь ли
на нем следа болезни, тени уныния; вслушайся в ее речи, в ее голос… не утай от меня ничего.
—
На этот раз
меч рыцаря переломится о закон и слово императора.
Поверь, я не обнажу
меча; ты можешь напасть
на безоружного и променять имя рыцаря
на имя разбойника.
— Во имя отца и сына и святого духа, — сказал он твердым голосом, держа левою рукой образ, а правою сотворив три крестные знамения, — этим божиим милосердием благословляю тебя, единородный и любезный сын мой Иван, и
молю, да подаст тебе святой великомученик Георгий победу и одоление над врагом. Береги это сокровище, аки зеницу ока; не покидай его никогда, разве господь попустит ворогу отнять его у тебя. Знаю тебя, Иван, не у живого отнимут, а разве у мертвого. Помни
на всякий час благословение родительское.
— Господь с тобою, — сказал он дрожащим голосом, и эти слова сопутствовали Хабару во весь поход, привечали его, лишь только он открывал глаза, и смыкали ему вежди
на сон грядущий. Этими словами он был вооружен крепче, нежели железными латами и
мечом своим.
Расстаться с ним, напечатлеть
на нем прощальный поцелуй и
молить бога, чтобы крест пришел вовремя осенить грудь Анастасии от всяких бед и напастей — вот что Антон спешил сделать.
Вообще надо
заметить, что человек, по врожденной склонности к красотам природы — может быть, наследственной от первобытного жильца земли, — царь ли он или селянин, любит располагать свои жилища
на красивых местах.
Никто не
смел пошевелиться. Окно стояло открыто. Двух, трех мгновений не прошло, показалась опять ужасная личина старика.
На этот раз он крикнул гробовым голосом...
Великий князь взглянул
на своего спутника, взглянул
на спутника великой княгини и опять
на своего. Лица незнакомые, оба с
мечами наголо, кругом его дворчан все чужие! Он обомлел: смертная бледность покрыла щеки его; несчастный старик готов был упасть в обморок и остановил своего коня. Молодая княгиня, ничего не понимая, смотрела с каким-то ребяческим кокетством
на своего пригожего оруженосца. Она была в мужской одежде — прекраснее мальчика не видано, — но литвянка умела ловко выказать, что она женщина.
Они
на прощание
молят тебя о милости: спаси жилища их, детей, жен, спаси их от неповинной крови и огня.
Изготовив сеть, сплетенную из прутьев, толщиною с клинок
меча, прикажи подстеречь, когда орел и орлица полетят
на добычу для своих детенышей.
Таинственный служитель невидимых духов уверил его в несомненной победе, лишь бы достал он разрыв-траву, и дал ему наставление, как прикрепить ее незаметно к концу
меча посредством вещества, которое бы не было из металла и походило цветом
на железо.
Обе замолчали. Наконец Анастасия осмелилась взглянуть
на подругу, чтобы выведать в глазах ее, не
заметила ли она ее смущения. Взоры Селиновой опущены
на рукоделье;
на лице не видно и тени подозрения. Лукавица хотела мало-помалу, незаметно выиграть доверенность неопытной девушки.
Селинова
заметила ее нерешимость и, вместо того чтобы удержать слабую, исступленную девушку
на роковом пороге, отодвинула железный запор, дверь отворилась…
Да, трое, потому что Селинова, готовая
на отраву любовника и
на самоубийство для него, готовая в минуту
мести на злодеяние и в минуту великодушия
на необыкновенные жертвы, была так тронута любовью Антона и дочери Образца, что раскаялась в своих гнусных поступках и намерениях против них.
Дикарь, отступник общества, он бежит красавиц, бежит веселия в пустыню своей души и там, в тоске неизъяснимой, в слезах вдохновения,
на коленах перед своим идеалом,
молит его сойти
на землю, в его скудельную обитель.
На другой день, с приличными духовными обрядами, заложен первый камень под основание Успенской соборной церкви. Вслед за тем начал Аристотель и строить ее по образцу владимирской. С удовольствием
заметил он, что тип ее находится в Венеции, именно церковь святого Марка. Но перелом, сделанный в нем победою религиозной воли над славолюбием и лучшими его надеждами, был так силен, что положил его
на болезненный одр, с которого нелегко подняли его пособия врача и друга и любовь сына.
— Иной летает соколом с руки великокняжеской, — перебил Афоня, — что ни круг, то взовьется выше; другой пташке не та часть. Поет себе щебетуньей-ласточкой, скоро-скорехонько стрижет воздух крыльями, а дале дома родимого не
смеет. Не все ж по тепло
на гнездо колыбельное; придет пора-времечко, надо и свое гнездышко свивать и своих детушек выводить.
— Не теряй из вида этой звездочки, — говорил Захарий, показывая ему звезду, едва мерцавшую
на востоке, —
моли бога, чтобы она не скрывалась.
Кто
метил мне в глаз, тому я вырезал глаз, воткнул его
на конец
меча и прямо с ним другому в сердце так, что после смерти этого нашли уж у него глаз, оправленный в сердце.