Неточные совпадения
За него ближние и молиться не
смеют вслух.
Как же смотрели на них в XV веке, когда была учреждена инквизиция, жарившая их и мавров тысячами? когда самих христиан жгли, четверили, душили, как собак,
за то, что они
смели быть христианами по разумению Виклефа или Гуса, а не по наказу Пия или Сикста?
Власти преследовали жидов огнем,
мечом и проклятиями: народ, остервененный против них слухами, что они похищают детей и в день пасхи пьют их кровь, вымещал на них
за одно вымышленное злодеяние сторицею настоящих.
Духовник шел с дарами на лестницу; вслед
за ним входил Антонио Фиоравенти; навстречу шел хозяин дома, бледный, дрожащий, с растрепанной головой, с запекшимися губами. Был полдень; солнце ярко освещало лестницу, все предметы резко означались. Первым делом барона, гордого, спесивого, родственника королевского, было броситься к ногам итальянца и
молить его о спасении супруги. Золото, поместья, почести, все сулил он ему, лишь бы спасти ту, которая была для него дороже самой жизни.
Помни, мой друг,
месть моя отняла у него знатный род, богатства; один господь знает, чего не отнял я у него и что дал ему взамен, и вознагради
за меня Антонио своей любовью, которая для него очень, очень дорога, дороже, нежели предполагать можешь.
В самом деле, лишь только выборные люди отмерили заповеданный круг,
за который бойцы не
смели переступить, соперники скинули шапки и низенько поклонились на четыре стороны.
— Обман! обман! — закричал кто-то
за дверью, — и бедный переводчик, окруженный со всех сторон внезапным нападением, трясясь как лист, ни жив ни мертв, остановился на волшебном имяреке. Он не имел сил пошевелить языком, не
смел оборотиться.
С этого времени и в палатах стали
мести на ночь, чтобы ангелам-хранителям в ночную тишь любо и привольно было обхаживать спящих, чтобы они не запнулись обо что и
за то не разгневались.
Князь Холмский, о котором рассказывали, что он сдирал кожу с неприятельских воинов и собственною рукою убивал своих
за грабеж, был чувствителен к добру, ему оказанному. Он не принял назад жуковины и просил лекаря оставить ее у себя на память великодушного поступка. Перстень, по металлу, не имел высокой цены, и Антон не
посмел отказать.
Жадно следя шаги милого постояльца, Анастасия
заметила вчера уход его из дому с братом ее — с братом, который ведет разгульную жизнь, которого отец журит иногда
за ночные похождения.
Поппель схватился
за рукоять
меча.
По богатому вооружению его, по стальному украшенному бирюзою шлему, по серебряной насечке лат и
меча, осыпаемых лучами солнца, вы приняли бы его
за знатного юношу, только что постриженного.
К стороне княгини подъехал Антон. Таким образом, драгоценный залог был под
мечами двух сильных молодцов, которые, в случае нужды, могли поспорить о нем, один с двоими. Дворчан великого князя окружила дружина Хабара. Холмский, ничего не подозревая, ехал в нескольких саженях позади. Он беспокоился более мыслью о погоне из города и нередко останавливался, чтобы прислушаться, не скачут ли
за ними.
Правда, он успел дорогой
заметить в своем возничем необыкновенный ум, увлекательное красноречие, познания химические и редкую любознательность; но лукавство умело все это так перемешать, что часто
за самою умною беседой следовали самые глупые вопросы и объяснения, путавшие сначала догадки Антона.
По приказанию боярина подали ему лучшие серебряные кубки и стопы его. Не говоря ни слова, он положил их
за пазуху дворецкого, в карманы, куда только мог. Этот не брал, отказывался, благодарил, опять отказывался и все-таки принял. Он понял своего приятеля и унес с собою тяжкую добычу, безмолвный, но красноречивый залог
мести.
Селинова успела осторожно спрятаться
за дверь так, что он не
заметил ее.
На другой день, с приличными духовными обрядами, заложен первый камень под основание Успенской соборной церкви. Вслед
за тем начал Аристотель и строить ее по образцу владимирской. С удовольствием
заметил он, что тип ее находится в Венеции, именно церковь святого Марка. Но перелом, сделанный в нем победою религиозной воли над славолюбием и лучшими его надеждами, был так силен, что положил его на болезненный одр, с которого нелегко подняли его пособия врача и друга и любовь сына.
За ним переливается чешуйчатым потоком отборная десятня всадников в шлемах и латах, с
мечами и бердышами.
Молодой человек слушал с ужасом откровение жида. Он поднял глаза к небу, как будто
молил его вступиться
за свое дело…
Такими увещаниями поставил между собой и ею святую ограду,
за которую желания ее не
смели уж переступить.
Все через калитку вошли в ограду, кроме недельщиков, которые остались
за ней для наблюдения, чтобы никто из посторонних не
смел к ней подходить.
Между тем Хабар на паперти молился Георгию Победоносцу, поднявшему
меч за него.
— Милый, родной ты братец мой, — могла она только сказать, рыдая. Она не
смела произнести имя жениха, не только что просить о нем; стыд девический, а более строгий обычай запрещал говорить ей то, что у нее было на душе. Ей, девице, позволено было только плакать об отце или брате; слезы, посвященные другому мужчине, хоть бы и жениху, сочли бы
за преступление. Но в немногих словах ее было столько скорби, столько моления, что брат не мог не понять, о чем так крушилась Анастасия.
Буду вечно господа
молить за тебя!
Неточные совпадения
Но та, сестры не
замечая, // В постеле с книгою лежит, //
За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою
заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже //
За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги в думу погрузился, // Довольный мщением своим. //
За ним и Оленька зевала, // Глазами Ленского искала, // И бесконечный котильон // Ее томил, как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут
за ужин. // Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят от сеней // До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой // Один уехал спать домой.
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках
замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
— Я должен благодарить вас, генерал,
за ваше расположение. Вы приглашаете и вызываете меня словом ты на самую тесную дружбу, обязывая и меня также говорить вам ты. Но позвольте вам
заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее такому фамильярному между нами обращению.