Неточные совпадения
Вскоре по возвращении его в Падуу, Фиоравенти получил письмо из Московии с послом русским, бывшим в Венеции. Письмо это было от его
брата, Рудольфа Альберти, прозванного Аристотелем, знаменитого зодчего, который находился с некоторого времени при дворе московитского
великого князя Иоанна III Васильевича. Художник просил доставить врача в Москву, где ожидали его почести, богатство и слава.
Новое отделение, новые знаменитые пленники. И опять татаре, опять живое свидетельство Иоаннова ума и воли, смиривших Восток. Заключенные были два
брата, один седой старик, другой в летах, подвигающих к старости. Сидя рядом и перекинув друг другу руки около шеи, они молча, грустно смотрели друг другу в глаза. В них видели они свое отечество, свое небо, своих родичей и друзей, все бесценное и утраченное для них. В таком положении застал их
великий князь. Смущенные, они расплелись и остались сидя.
— Так с богом! Молись там на всей воле, строй себе церкви, оделяй нищую
братью — казну твою велю отпустить с тобой — и не поминай
великого князя московского лихом.
Брату ж ее, после решения
великого князя, оставалось выехать из Руси.
— Воля божия на небеси, а
великого князя Ивана Васильевича на земли; прикажи он мне утопиться — утоплюсь, только на родной град, на Спаса златоверхого, врагом не пойду. Скорей своею кровью захлебнусь, чем соглашусь навести войско на кровь моих родичей и
братьев.
— Ты берешь у меня обоих детей моих, — сказал розмысл Хабару, принеся позволение
великого князя «молодым ребятам поохотиться», — смотри береги их, как родных
братьев.
— Государь
князь Андрей Васильевич, пойман ты богом да государем
великим князем Иваном Васильевичем всея Руси,
братом твоим старейшим.
— Послушай, лекарь, — сказал
великий князь, —
брат умирает; помоги, пожалуй.
—
Брат хоть и злодей мне, — продолжал
великий князь, — хоть и посягал на мою душу, на Москву — за то и посажен в железа, — да я лиха смертного ему не желаю, видит господь, не желаю. Хочу только проучить его, наказать, аки отец наказывает. Хочу добра Москве и
братьям моим. Кому ж и печальником быть о них! Ведь я старший в семье. А с Андреем от малых ногтей возросли вместе.
Выслушав эту коварную повесть,
великий князь повторил строжайший приказ держать Антона в черной избе в железах, пока не сдаст его татарам на поругание и казнь. Приказал было он заключить Анастасию в монастырь, но одумался. Вероятно, вспомнил заслуги отца и
брата.
Разве не остерегала его ужасная судьба
князя угличского,
брата самого
великого князя, который позван им на дружескую трапезу и отведен в тюрьму, в которой и теперь изнывает?
В помощь красноречивому стряпчему пришла Софья Фоминишна из другой горницы, из которой услыхала жалобные моления, раздиравшие душу, и также стала убедительно просить
великого князя о помиловании лекаря. В этом случае она не помнила зла на Антона за оскорбление
брата ее, Андрея Фомича.
С правой стороны — князь Симеон Ряполовский с суздальцами и юрьевцами, а с левой —
брат великого князя Андрей Меньшой и Василий Сабуров с ростовцами, ярославцами, угличанами и бежичанами; с ними шел воевода матери великого князя [У великих княгинь были собственные дворы, воеводы и часть войска.] Семен Пешков с ее двором.
Неточные совпадения
И настала тяжкая година: // Поглотила русичей чужбина, // Поднялась Обида от курганов // И вступила девой в край Траянов. // Крыльями лебяжьими всплеснула, // Дон и море оглашая криком, // Времена довольства пошатнула, // Возвестив о бедствии
великом. // А
князья дружин не собирают. // Не идут войной на супостата, // Малое
великим называют // И куют крамолу
брат на
брата. // А враги на Русь несутся тучей, // И повсюду бедствие и горе. // Далеко ты, сокол наш могучий, // Птиц бия, ушел за сине море!
Вся Москва от мала до
велика ревностно гордилась своими достопримечательными людьми: знаменитыми кулачными бойцами, огромными, как горы, протодиаконами, которые заставляли страшными голосами своими дрожать все стекла и люстры Успенского собора, а женщин падать в обмороки, знаменитых клоунов,
братьев Дуровых, антрепренера оперетки и скандалиста Лентовского, репортера и силача Гиляровского (дядю Гиляя), московского генерал-губернатора,
князя Долгорукова, чьей вотчиной и удельным княжеством почти считала себя самостоятельная первопрестольная столица, Сергея Шмелева, устроителя народных гуляний, ледяных гор и фейерверков, и так без конца, удивительных пловцов, голубиных любителей, сверхъестественных обжор, прославленных юродивых и прорицателей будущего, чудодейственных, всегда пьяных подпольных адвокатов, свои несравненные театры и цирки и только под конец спортсменов.
— За это ничего!.. Это каламбур, а каламбуры
великий князь сам отличные говорит… Каратыгин Петр [Каратыгин Петр Андреевич (1805—1879) — актер и водевилист.] не то еще сказал даже государю… Раз Николай Павлович и Михаил Павлович пришли в театре на сцену…
Великий князь что-то такое сострил. Тогда государь обращается к Каратыгину и говорит: «
Брат у тебя хлеб отбивает!» — «Ничего, ваше величество, — ответил Каратыгин, — лишь бы только мне соль оставил!»
Между тем, как мы носили в сердце нашем сию священную заботу, возлюбленный
брат наш, цесаревич и
великий князь Константин Павлович, по собственному внутреннему побуждению, принес нам просьбу, чтобы право на то достоинство, на которое он мог бы некогда быть возведен по рождению своему, передано было тому, кому оное принадлежит после него.
— Я этого не знал! — откровенно отвечал
великий князь. — Впрочем, если императорский рескрипт и существует, то, мне кажется, никто не знает о нем. Но мы все знаем, что наш законный государь, после императора Александра — есть мой
брат Константин, следовательно, мы исполнили наш долг, дав ему присягу. Пусть то будет, что угодно Богу!