— Милый, родной ты братец мой, — могла она только сказать, рыдая. Она не смела произнести имя жениха, не только что просить о нем; стыд девический, а более строгий обычай запрещал говорить ей то, что у нее было на душе. Ей, девице, позволено было только плакать об отце или брате; слезы, посвященные другому мужчине, хоть бы и жениху, сочли бы за преступление. Но в немногих словах ее было столько скорби, столько моления, что брат не мог не понять, о чем так крушилась Анастасия.
* Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы — а старик Тимофей сына откупил за 100-р.; а приказчик заковал Петрушку Еремеева, и того откупил отец за 68 р. — и хотел окаянный сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес — и приказчик о том вельми крушился и свирепствовал во словесах, — а отвезли в город и отдали в рекр.<уты> Ваньку пьяницу (Донесение Горюх.<инских> муж.<иков>).
— Нет, не тоскливо, — мотнул он головой, как бы отбиваясь от тягостных мыслей. — Одно вот разве: как бы им устоять, от прав-закону не отступить, — об этом крушусь наипаче…
К тому, Что не должна ты плакать и крушиться Об том, что более Фернандо не увидишь — Он нагрубил мне нынче. — И навеки Его из дому я прогнал. Не смей с ним видеться тихонько; úначе, Страшися оскорбленного отца… Прощаю я твою любовь, как бы порок, В котором ты исправилась. Надеюсь, Что это будет так по крайней мере.