Неточные совпадения
— Подумайте сами, мадам Шойбес, — говорит он, глядя на стол, разводя руками и щурясь, — подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была обманным образом вовлечена в это… в как его… ну, словом, в дом терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в десятое… Наконец след находится у вас, и главное, — подумайте! — в
моем околотке! Что я могу поделать?
— А все-таки
мой совет вам: вы эту девицу лучше сплавьте куда-нибудь заблаговременно. Конечно, ваше дело, но как хороший знакомый — предупреждаю-с.
— Ничего нет почетного в том, что я могу пить как лошадь и никогда не пьянею, но зато я ни
с кем и не ссорюсь и никого не задираю. Очевидно, эти хорошие стороны
моего характера здесь достаточно известны, а потому мне оказывают доверие.
Она ждет меня, она не спит ночей, она складывает ручки
моим малюткам и вместе
с ними шепчет: «Господи, спаси и сохрани папу».
— А теперь? Теперь? — спрашивает Лихонин
с возраставшим волнением. — Глядеть сложа ручки?
Моя хата
с краю? Терпеть, как неизбежное зло? Мириться, махнуть рукой? Благословить?
— Ах, боже
мой! —
с милой откровенностью возразил Семен Яковлевич.
— И вот я взял себе за Сарочкой небольшое приданое. Что значит небольшое приданое?! Такие деньги, на которые Ротшильд и поглядеть не захочет, в
моих руках уже целый капитал. Но надо сказать, что и у меня есть кое-какие сбережения. Знакомые фирмы дадут мне кредит. Если господь даст, мы таки себе будем кушать кусок хлеба
с маслицем и по субботам вкусную рыбу-фиш.
— Ах! Боже
мой! Я
с вас не беру больших денег: за всех четырех какая-нибудь паршивая тысяча рублей.
— Кажется, мадам Барсукова, мы
с вами не в первый раз имеем дело. Обманывать я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть, что вы
моя тетка, и в этом направлении, пожалуйста, работайте. Я не пробуду здесь, в городе, более чем три дня.
— Да, да, конечно, вы правы,
мой дорогой. Но слава, знаменитость сладки лишь издали, когда о них только мечтаешь. Но когда их достиг — то чувствуешь одни их шипы. И зато как мучительно ощущаешь каждый золотник их убыли. И еще я забыла сказать. Ведь мы, артисты, несем каторжный труд. Утром упражнения, днем репетиция, а там едва хватит времени на обед — и пора на спектакль. Чудом урвешь часок, чтобы почитать или развлечься вот, как мы
с вами. Да и то… развлечение совсем из средних…
— Если возможно, простите нашу выходку… Это, конечно, не повторится. Но если я когда-нибудь вам понадоблюсь, то помните, что я всегда к вашим услугам. Вот
моя визитная карточка. Не выставляйте ее на своих комодах, но помните, что
с этого вечера я — ваш друг.
Раньше я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на четвереньках, заставляю целовать
мои пятки, и они это делают
с наслаждением…
Дети
мои, кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались друг
с другом в откровенности, а вот я вам скажу, что меня, когда мне было десять
с половиной лет,
моя собственная мать продала в городе Житомире доктору Тарабукину.
— Люба, дорогая
моя! Милая, многострадальная женщина! Посмотри, как хорошо кругом! Господи! Вот уже пять лет, как я не видал как следует восхода солнца. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо спешить. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела. Солнце близко! Это — твоя заря, Любочка! Это начинается твоя новая жизнь. Ты смело обопрешься на
мою сильную руку. Я выведу тебя на дорогу честного труда, на путь смелой, лицом к лицу, борьбы
с жизнью!
— Так, так, так, — сказал он, наконец, пробарабанив пальцами по столу. — То, что сделал Лихонин, прекрасно и смело. И то, что князь и Соловьев идут ему навстречу, тоже очень хорошо. Я,
с своей стороны, готов, чем могу, содействовать вашим начинаниям. Но не лучше ли будет, если мы поведем нашу знакомую по пути, так сказать, естественных ее влечений и способностей. Скажите, дорогая
моя, — обратился он к Любке, — что вы знаете, умеете? Ну там работу какую-нибудь или что. Ну там шить, вязать, вышивать.
На звонок отворила горничная, босая,
с подтыканным подолом,
с мокрой тряпкой в руке,
с лицом, полосатым от грязи, — она только что
мыла пол.
«Боже
мой! —
с омерзением,
с ужасом подумал Лихонин, — двенадцать человек! В одну ночь!»
Зато она очень любила
мыть полы и исполняла это занятие так часто и
с таким усердием, что в квартире скоро завелась сырость и показались мокрицы.
— Да бросьте, господин, — досадливо прервала его Любка. — Ну, что все об одном и том же. Заладила сорока Якова. Сказано вам: нет и нет. Разве я не вижу, к чему вы подбираетесь? А только я на измену никогда не согласна, потому что как Василий Васильевич
мой благодетель и я их обожаю всей душой… А вы мне даже довольно противны
с вашими глупостями.
— Дорогая
моя… все равно… секунда наслаждения!.. Мы сольемся
с тобою в блаженстве!.. Никто не узнает!.. Будь
моею!..
— Господи, господи, — шептал он, — ведь это правда!.. Какая же это подлость!.. И у нас, у нас дома было это: была горничная Нюша… горничная… ее еще звали синьоритой Анитой… хорошенькая… и
с нею жил брат…
мой старший брат… офицер… и когда он уехал, она стала беременная и мать выгнала ее… ну да, — выгнала… вышвырнула из дома, как половую тряпку… Где она теперь? И отец… отец… Он тоже crop… горничной.
— Нет, не поссорились, Манечка, а у меня очень голова болит, — ответила спокойно Женька, — и поэтому
мой дружок находит меня очень холодной! Будь добренькая, Манечка, останься
с ним, замени меня!
Крючники сходили к воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и, зачерпывая горстями воду,
мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же на берегу, в стороне, где еще осталось немного трави, расположились они к обеду: положили в круг десяток самых спелых арбузов, черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал
с полуведерной бутылкой в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду...
С этим не мирится
мое человеческое достоинство.
— Вы видите, Эмма Эдуардовна, что я во всем согласна
с вами, но за это прошу вас исполнить одну
мою просьбу. Она вам ничего не будет стоить. Именно, надеюсь, вы позволите мне и другим девицам проводить покойную Женю на кладбище.
— Здравствуйте,
моя дорогая! — сказала она немножко в нос, слабым, бледным голосом,
с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от любви и от чахотки. — Присядьте здесь… Я рада вас видеть… Только не сердитесь, — я почти умираю от мигрени и от
моего несчастного сердца. Извините, что говорю
с трудом. Кажется, я перепела и утомила голос…
— Ах, право, я так расстроена, дорогой
мой Рязанов, — сказала она, умышленно погашая блеск своих прекрасных глаз, — потом
моя несчастная голова… Потрудитесь передать мне
с того столика пирамидон… Пусть mademoiselle Тамара вам все расскажет. Я не могу, не умею… Это так ужасно!..
— Ты только мигни мне, и я уж готов…
с порошками,
с инструментами,
с паспортами… А там-угуу-у! поехала машина! Тамарочка! Ангел
мой!.. Золотая, брильянтовая!..
—
Моя бедная мать!.. Что
с нею будет? Она не перенесет этого унижения… Нет! Во сто тысяч раз лучше смерть, чем эти адские мучения ни в чем неповинного человека.
— Мы
с тобой насладились, Анета… Выпили чашу до дна и теперь, по выражению Пушкина, должны разбить кубок! — сказал Дилекторский. — Ты не раскаиваешься, о
моя дорогая?..
Неточные совпадения
Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги
мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться
с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже
мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь,
с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту.
Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь
мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь
с мужиками? Теперь не те потребности; душа
моя жаждет просвещения.
Добчинский. Дело очень тонкого свойства-с: старший-то сын
мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.